"Самым тяжелым для меня было возвращаться домой". Обозреватель "РГ" Владимир Снегирев о том, чего ему стоили афганские экспедиции

15 февраля

В Праге, где я тогда работал, тоже были ветераны афганской войны. И 15 февраля, в день вывода войск, они собирались.

Очередная такая встреча была в пиццерии рядом с Вацлавской площадью, это скромное заведение держали этнические афганцы, настоящие, они нас и пригласили в тот день. Собрались те наши ветераны, которые или постоянно живут в Чехии, или работают в этой европейской стране.

Мне не больно хотелось идти, я давно завязал со всякими ветеранскими тусовками, но тут пошел. Не знаю, почему. Но пошел. Причем шел как будто специально затейливо, переулками, с тайной надеждой заблудиться, не найти это место, не хочу я больше никакого Афганистана, хватит с меня, довольно. Думал так: поброжу по старым улочкам и - домой. Однако судьбу не обманешь. Вывела меня к этой пиццерии рядом с Вацлавской площадью.

Сели за стол. Разлили. Все как положено. Третий тост. Вспомнили, кто, где и как. Еще выпили. Нормальная оказалась компания. Два рядовых солдата (они для меня всегда главные "афганцы"), два офицера, один военный медик, один дипломат. Но это он сейчас дипломат, посол соседней страны, нашей бывшей республики, а тогда был командиром взвода в Кундузе, подрыв на мине, ампутация, молодой - двадцать два года, как жить дальше? Выкарабкался, сейчас посол, черная машина с водителем у подъезда.

Фото: Из личного архива Владимира Снегирева

Кто-то включил магнитофон - там песня Миши Муромова "Я вспоминаю утренний Кабул". Тут я натурально поплыл. Вспомнил, как Муромов пришел к нам в еженедельник с другой песней: "Боевым награждается орденом", дело было в 1986 году. Мне понравилось, я ему говорю: "Напиши про Афганистан". Потом меня попросили собрать в ЦК партии тех поэтов и композиторов, кто мог бы что-то сочинить про ту войну. Я порекомендовал Муромова. Партийный начальник сначала скривился: кто такой? Но я настоял.

К назначенному времени Миша пришел в 5-й подъезд здания на Старой площади, но прапорщики внутрь его не пустили: он, по обыкновению, был в рваных джинсах, лохматый, без галстука, как можно? С трудом я уговорил партийного начальника по фамилии Севрук (он вел то совещание) Муромова пропустить. Когда Миша поднялся в кабинет, мэтры поворотили носы. Босяк какой-то, да и нот не знает. Но я в него верил. Дал ему стихи Андрея Дементьева: "Афганистан болит в моей душе... Я вспоминаю утренний Кабул". Через несколько дней Муромов напел свою песню. На мой взгляд, лучшую про ту войну. И вот она теперь звучала в Праге, рядом с Вацлавской площадью. Спустя тридцать три года. И что? Я же не стальной.

Но это был только первый звонок, только первый тревожный сигнал. Выпили еще. Белорусская водка - вкусная.

А потом я спросил у посла, знал ли он Гену Кулаженко? Нечаянно спросил, без всякой задней мысли. А бывший комвзвода просто онемел. У него лицо перевернулось. Откуда этот вопрос? Ничего себе... Откуда? Я Гену Кулаженко в Герате встретил в апреле 1981-го.

А потом, когда его спустя два месяца духи захватили, пытался найти, спасти, выручить. Это половина всей моей жизни - не в смысле сроков, а в смысле тех сил, которые были затрачены. Я искал его весь остаток 1981-го. И чего только там не было: встречи с "духами", переговоры от имени мифического брата Гены (я себя выдавал за него), перестрелки, засады... Я был наивный дурак. Мне казалось, что найти Гену надо обязательно, ведь он наш, родной, советский, я не мог взять в толк, отчего его не ищут, все там было формально, для галочки. Я был в отчаянии. И только много позже, потом, понял, что никто никого не ищет, все только делают вид. Ищут всякие безумцы вроде того чудака, которым я был тогда.

Один из тех "душманов", кто весной 81-го захватил моего товарища. А снимок сделан почти четверть века спустя. Фото: Владимир Снегирев / "РГ"

Уже в новые времена, приехав в Афганистан после первых талибов, я встретил под Гератом тех "духов", которые тогда подстерегли Гену и застрелили его. Я сидел с ними, с этими вчерашними врагами (а ведь это они и меня тогда держали на мушке), я сидел с ними весь день, пил чай и вел разговоры. Никакой вражды не было. Прошло двадцать пять лет. Они были дряхлыми стариками. Они так и не смогли показать мне, где захоронили моего друга, слишком давно это было. Я думал тогда, что круг замкнулся. Хватит. Никогда больше меня не настигнет эта история.

И вот сегодня мой сосед по столу, бывший взводный, а ныне посол, говорит: "Брат Гены Кулаженко работает генконсулом в Мюнхене. Он всегда хотел знать, что случилось в Герате, я завтра ему позвоню". Позвони, конечно.

Вот чем заканчиваются иногда рутинные ветеранские встречи.

9 Мая

В 2003 году, после очередной смены власти в Афганистане, я туда приехал, чтобы продолжить работу по выяснению судеб наших солдат, которые пропали без вести. Дело было в начале мая. Уговорил своего старого приятеля, пуштуна Наджибуллу, составить мне компанию в поездке в ущелье Панджшер. Наджибулла когда-то учился в Союзе, сносно говорил по-русски, и он всегда за умеренную плату помогал в качестве переводчика. Сам он говорил, что является вождем небольшого пуштунского племени. Мы с ним много путешествовали по разным афганским местам.

Над ущельем Панджшер гремела наша песня "Этот День Победы"

Ущелье Панджшер было оплотом моджахедов в годы войны. Гнездо самого знаменитого партизанского командира ХХ века Ахмада Шаха Масуда. Там много наших ребят полегло. Войсковые операции в этом ущелье были самыми крупными, за участие в них давали геройские звезды и генеральские звания. Только Масуд остался неуловимым, он погиб от рук террористов лишь много лет спустя, накануне американского вторжения в Афганистан.

Наджибулла согласился использовать для поездки свою старенькую "тойоту", но поставил условие: чтобы с нами поехал его приятель Абдулла, бывший вертолетчик, который вначале воевал за Кабул, а затем переметнулся к Масуду. "Он сам панджшерский, все там знает", - пояснил Вождь. Ну, ладно, пусть едет, согласился я, хотя и неохотно, потому что незнакомых людей на такие мероприятия лучше не допускать.

Слева - Вождь, справа бывший вертолетчик, а затем моджахед Абдулла. 9 мая 2003 года. Фото: Владимир Снегирев / "РГ"

И мы поехали. Без приключений добрались до Панджшера - это от Кабула километров сто к северу. Потом долго пылили по разбитой дороге вдоль реки вверх по ущелью. Добрались до нужного кишлака, поговорили там с кем хотели и уже хотели возвращаться обратно. И тут я вспомнил: сегодня же 9 Мая. Праздник.

- Вождь, - говорю, - присмотри где-нибудь на берегу речки укромное место. Надо привал сделать, перекусим.

Остановились. Нашли полянку в тени развесистой чинары. Уселись. Я достал заранее припасенные колбасу, хлеб, яйца. Потом извлек из рюкзака фляжку. У Вождя глаза сразу заблестели. И Вертолетчик стойку сделал: он тоже учился когда-то в Союзе и понимал, что к чему.

- С Днем Победы! - сказал я и разлил теплую водку по пластиковым стаканам.

И вы знаете, что было дальше? Спустя полчаса над ущельем Панджшер, над этим душманским гнездом, гремела песня. Наша, русская: "Этот День Победы порохом пропах...". Еще "Землянку" пели и "Синий платочек".

Чудно, наверное, это было со стороны. На фоне сгоревших танков, далеко-далеко от Москвы, у бурной горной реки сидели трое подвыпивших мужиков и пели наши фронтовые песни.

Только со стороны никто этого не видел. И слава богу.

Солдатские мамы

Однажды у меня брали интервью, записывали его на видео. Интервьюер спрашивает: что было самым тяжелым, когда в конце 90-х и в начале нулевых я регулярно отправлялся "за речку" в свои поисковые афганские экспедиции? Я задумался. Да ведь все давалось нелегко. Трудно было заставить себя отправиться из Москвы в эти чужие и опасные горы, откуда ушла наша армия, но где еще оставались наши пленные. Трудно было добраться до цели и до истины - через снежные перевалы, через нежелание афганцев помочь, через множество других преград, порой совершенно неожиданных.

Но вот что ответил я на вопрос своего гостя.

Самым тяжелым в этом деле было возвращаться домой. Потому что дома меня всегда ждали матери тех ребят, которые считались пропавшими без вести. Они караулили меня у входа в Комитет ветеранов афганской войны в Камергерском переулке, они писали мне письма, и в этих письмах, в их глазах, когда мы встречались, всегда было одно и то же: надежда и мольба. А ведь уже много времени прошло после ухода из Афганистана нашего "ограниченного контингента", много лет. Но мамы все равно ждали и верили.

Фото: Владимир Снегирев/РГ

Напомню, пропавшими без вести считались около трехсот солдат, сержантов, прапорщиков и офицеров. Нашлись (спаслись) из них - единицы.

Эх, кабы я знал раньше, чего мне будут стоить эти возвращения "из-за речки"... Ступил бы я тогда на эту тропу?

Как смотреть в глаза матерей, как отвечать им, что не нашел я живыми их сыночков, ну, не нашел в этот раз, может быть, в следующий раз найду... И они каждый раз верили. И ведь до сих пор верят. Спустя тридцать и сорок лет. И будут верить всегда.

Перед тем интервью достал из кладовки папку с письмами матерей, полученными в те годы. Пытался читать. Не смог.

Простите меня, солдатские мамы.

Фото: Из личного архива Владимира Снегирева