Любовь бомжа и продюсера: Сюжет фильма Гай Германики "Машенька" продиктован реальностью

В конкурсе документального кино 48-го Московского международного фестиваля - новый фильм Валерии Гай Германики "Машенька". Он заявлялся на защите в Министерстве культуры как портрет социального работника в шелтере "Ангар спасения". А обернулся в итоге хроникой любви, которая не признает ни сценариев, ни грантовой отчетности, ни социальных перегородок.

Одно из главных заданий, которое дают в киновузах на первом курсе неигровой режиссуры: снять портрет героя. За неимением особых связей юные документалисты зачастую спускаются в настоящий андерграунд в поисках своих персонажей - бездомных. Поначалу кажется, что Валерия Гай Германика, которая в последнее время пытается быть и гламурной, решила тряхнуть стариной и выполнить это классическое упражнение. С двумя операторами и продюсером Машей она спускается в московские ночлежки образца 2022 года, где ковид еще дышит в спину, а бездомные получают в шелтере "Ангар спасения" свои нехитрые "восстановительные работы". Здесь, среди алюминиевых мисок и запаха карболки, должен был родиться портрет социального работника. Но, как это обычно и бывает в документальном кино, реальность хватает сценарий за горло и начинает диктовать свои, куда более непредсказуемые правила. Продюсер Маша влюбляется в бездомного Эдика, он отвечает ей взаимностью, а хваткий режиссер чувствует, что реальность подбрасывает куда более интересный сюжет, чем тот, который предполагался вначале.

Жизнь самого Эдика похожа на полустертый черновик - он работает волонтером в том же кризисном центре для бездомных и людей, попавших в сложную ситуацию, где восстанавливается после очередного запоя, и говорит о себе с интонацией человека, который давно перестал искать виноватых. Герой - по национальности - чукча, без гена устойчивости к алкоголю, ветеран Донбасса с подавленным ПТСР, человек, который "выписался из дома" в прямом и метафизическом смысле. Германика не дает ответа, где точка невозврата в жизни Эдика, потому что ее попросту нет. "Бездомность здесь - не статус, а процесс", - так выразилась на пресс-конференции сама режиссер. Можно, конечно, вспомнить Лео Каракса и его "Любовников с Нового моста" - где актеры Жюльетт Бинош и Дени Лаван превратили бездомность в барочный аттракцион с фейерверками и трагическими монологами. Однако если у Каракса бездомность была поэтическим гримом, то у Германики она - физиологический факт. Никаких жестов и рассуждений о свободе, только свет ртутных фонарей и пустые ночные автобусы, где из пассажиров - бездомные, использующие возможность выспаться в тепле. Из этих встречных обитателей "Ангара" и уличных перекрестков Германика исподволь собирает целую галерею персонажей: у каждого своя харизма, немыслимая траектория падения, манера кутаться в грязное пальто или затягиваться сигаретой до самого конца фильтра. Эти лица мелькают на периферии кадра, но именно они создают тот самый густой, почти осязаемый фон, в котором любовная история Маши и Эдика обретает масштаб притчи о целом социальном дне и возможности вознесения.

Фото: Предоставлено пресс-службой ММКФ

"Машенька" вопреки обманчивому первому впечатлению, отвлекающему от названия фильма - портрет не очередного маргинала, а женской всепрощающей натуры, снятый с почти библейским принятием абсурда. Маша - одинокая мать, привыкшая держать под контролем бюджеты и съемочные смены, пытается продюсировать и эту любовь. Она ищет Эдика по ночным обледенелым дворам, залечивает его раны после запоев, с пугающим спокойствием смотрит в камеру, пока ее избранник в очередной раз ищет повод для ссоры, чтобы вырваться из душной клетки быта в морозную свободу улицы. Но самое главное - она... ждет от него ребенка.

Девять месяцев этого ожидания превращаются в хронику эмоциональных качелей, снятых с беспощадной искренностью. Вот Эдик, трезвый и почти умиротворенный, чинит в прихожей холодильник и разговаривает с сыном Маши - школьником, который все чаще называет его отчимом, вкладывая в это слово тоску по мужскому плечу. А вот он же, спустя несколько дней, сидит на кухне и глухо вспоминает сослуживцев - тех, с кем делил окопы и с кем теперь видится лишь изредка, где-то за кадром, в пространстве, куда камера Германики не проникает. В минуты особого отчаяния Эдик грозится уйти обратно на войну, ведь там, среди грохота и смерти, все было понятнее, чем здесь, в тишине съемной квартиры, где от него ждут ответственности, предсказуемости и любви.

Германика, по своему обыкновению, воздерживается от морализаторства и оценочных суждений. Она не клеймит "бомжа" и не возвеличивает "спасательницу". Камера Германики живая, чуткая, но изображение ни разу не расплывается от слезы умиления, а взгляд автора на своих героев остается внятным, почти вульгарным в своей предельной прямоте. Операторская группа (сама Валерия, Зося Родкевич, Николай Викторов и порой герои снимали себя сами) ведет себя как паразитический, но в то же время абсолютно честный участник событий, за которого порой становится страшно. Судорожные наезды и сбивчивые панорамы, сверхкрупные планы воспаленных от недосыпа глаз, вставки мобильной съемки создают эффект лихорадочного сна, в котором социальные иерархии рушатся под тяжестью нелогичной любви.

Каким был бы фильм, получи грантодатель то, на что по решению экспертов выделил средства - теперь зритель уже не узнает. Но не случайно именно "Ангар спасения" выпал из названия, уступив место женскому имени, чья обладательница заглядывает в бездну. Действительно, спасением в фильме становится любовь.