Владимир Снегирев: Все мы в долгу у своих отцов и дедов, которые победили в 45-м

Раз пять или шесть бывал я прежде в этом городе, но никогда его толком не понимал. Обычно ведь как: приехал, сразу в отель, вещи бросил и понеслось - встречи, переговоры, опять встречи, на следующий день все то же самое, а потом - уехал. А тут выдался почти свободный день, и мой новый друг, местный житель по имени Йоахим, предложил не спеша, пешком пройтись по Берлину, по его восточной части.

На рейхстаг!

Йоахим - мой ровесник, в юные годы окончил у нас Институт международных отношений, в гэдээровские времена служил дипломатом. После воссоединения двух Германий его, как и всех других "прежних", выперли из МИДа, пришлось осваивать новую профессию: работал в магазине строительных товаров. Сейчас пенсионер. Понятно, что нам было о чем поговорить и что вспомнить.

- Я даже и заявление не стал подавать с просьбой оставить меня в дипломатии, - пояснил он. - Не смог бы служить тому режиму, против которого всю жизнь боролся.

Когда мы сели в пивной, чтобы передохнуть, я спросил: о чем он сожалеет? Не кажется ли ему, что жизнь прошла зря?

- Нет, не кажется, - без раздумий ответил Йоахим. - Увы, следует признать, что система все равно была обречена. Слишком много серьезных экономических проблем. Слишком непосильная ноша оказалась для наших дряхлых вождей - они просто не знали, что им делать, куда идти. Это касается абсолютно всех наших соседей по соцлагерю. Но я ни о чем не жалею. Это была интересная и насыщенная часть моей жизни. И в рабочем плане, и в личном - много всего хорошего случилось. Вы у себя строили коммунизм, а мы так далеко не заглядывали, но во всех отношениях жили лучше, богаче.

Эта совместная прогулка оказалась гораздо интереснее, чем я думал. В конце я уже был готов признаться, что Берлин мне нравится.

На какой-то улочке Йоахим показал на красивый собор Святой Софии. Но меня там другое заинтересовало: стена дома, примыкающего к храму, была сплошь исклевана пулями. Да, это точно были они - следы войны. Я остановился, потрясенный, ведь столько лет прошло. И какие же тут страшные были бои, раз только на этой стене сотни отметин. Потом спрашиваю Йоахима:

- А рейхстаг далеко отсюда?

- Хочешь повторить? - говорит мой не лишенный чувства юмора немецкий друг.

- Почему бы и нет. На метро поедем?

- А на чем ваши в 45-м туда ехали?

- Ну, танка под рукой нет.

Пошли пешком.

Та самая стена рядом с церковью Святой Софии в Берлине. Фото: Владимир Снегирев

У Бранденбургских ворот какой-то парень, практически голый, протестовал против Штази - аналога нашего КГБ в ГДР.

- Странно, - заметил я. - Уже тридцать лет нет ни Штази, ни ГДР, а этот чудак все еще с ними борется.

- Толерантность, - туманно объяснил Йоахим.

- О, так это как раз по моей теме.

Я тогда приехал в Берлин, чтобы написать о тех явных загибонах, которые немцы допускают в своем стремлении казаться толерантными. Поэтому стал фотографировать обнаженного борца с душителями свободы, а народ равнодушно шел мимо, видимо, уже привык.

Наконец мы приблизились к рейхстагу. Было тепло, солнечно, вокруг цвели яблони и царила благость. Только курды рядом шумно митинговали - они везде так делают, куда ни приедешь. Гонимый народ.

Я подумал о том, что мой отец-фронтовик, в девятнадцать лет командир пулеметной роты, до рейхстага не дошел, пули скосили его в 42-м, затем почти два года он мыкался по госпиталям. А вот я, получается, дошел. В компании с немцем Йоахимом, чей дед-коммунист сидел в концлагере, а отец-коммунист был подпольщиком.

Повезло лейтенанту

Мой отец оказался долгожителем, ушел он на 92-м году. Последние десять лет мы провели под одной крышей в нашем загородном доме. За стол никогда не садились прежде него; отец появлялся, Таня наливала ему рюмку, он вкусно ее опрокидывал, затем приступал к еде. Он много читал, следил за новостями и вел свою турнирную таблицу футбольных чемпионатов. Постепенно мы привыкли к мысли, что так будет всегда.

Много лет подряд 9 мая мы вместе приезжали в Парк культуры имени Горького, там были встречи с его однополчанами. Но постепенно ветеранов этих становилось все меньше и меньше, наконец, когда однажды мы приехали, то не смогли найти ни одного. Напрасно отец ходил по аллеям парка, по тем местам, где прежде они обнимались и вспоминали войну - никто теперь не пришел. Никого из фронтовиков не осталось. Очень грустным получился тот день 9 мая.

Как-то сами собой эти поездки в парк прекратились. Но каждый год в День Победы я рвал в саду алые тюльпаны, и мы шли к нашему деревенскому памятнику погибшим воинам. Местные власти к празднику присылали отцу подарок, обычно это было что-то из еды типа консервов и бутылка водки. Отец этим нехитрым дарам был рад - даже больше, чем дорогому коньяку или виски.

Раньше он не любил говорить о войне, в детстве меня это удивляло. Но потом, когда я сам побывал на разных войнах, то понял, отчего отец отмалчивался. Ничего героического там не было. Это только в кино война выглядит красиво, в реальной жизни - ничего хуже войны нет. Возможно, и оттого он отмалчивался, что воевал в 41-м и в 42-м, когда наши войска в основном отступали.

Однажды к нам приехали с телевидения, чтобы записать его рассказ о боях. Вот фрагмент из той передачи - о том, как отец был ранен.

"После боев под Москвой в 1942 году я попал на Северо-Западный фронт в 7-ю гвардейскую дивизию. Эта дивизия получила особое задание по окружению и уничтожению 16-й немецкой армии под Новгородом, в районе Валдая. Мне присвоили очередное звание, повысили должностной оклад. Через полгода обещали еще очередное звание, если доживу. Нас погрузили в эшелон, затем на станции Бологое высадили, там выдали маскхалаты, лыжи (умеешь - не умеешь на них ходить, надеваешь и идешь) и отправили в длительный поход до Демянска.

Я остановился, потрясенный: какие же тут страшные были бои...

Остановились мы у населенного пункта Рамушево, немного до Демянска не дошли. Этот населенный пункт нам приказали взять. И вот в тех боях меня дважды ранило. Первый раз в руку. А потом в живот с выходом через тазобедренный сустав с повреждением какой-то важной кости. И все, я вышел из строя. Хорошо, что был в тот день голодный, кишечник мой был совершенно пустой. Когда меня в городишке Крестцы оперировал хирург фронта Бурденко, в честь которого потом военный госпиталь назвали, он сказал: "Ну, лейтенант, тебе повезло, что ты голодный был. Если бы ты был сытый, то ты бы не выжил, мы бы тебя не спасли. А так, может быть, еще поживешь".

Меня погрузили в эшелон, в санитарный поезд и отправили в Ярославль. Пролежал я там три месяца, раны никак не зарастали, не заживали. И опять меня погрузили в санитарный поезд и повезли куда-то на восток. Мы проехали Пермь, Свердловск, Тюмень, Омск, Новосибирск, потом вдруг повернули на север и привезли нас в Томск. Город оказался хороший, но глухой, дальше дороги не было - тупик. В Томске нас выгрузили, и там я еще несколько месяцев пролежал в госпитале. Спасибо врачам, медсестрам - они меня подняли на ноги.

А воевать больше не пришлось, хотя я писал несколько рапортов, чтобы меня опять отправили на передовую. Но мне сказали, что теперь я могу только готовить пополнение для фронта в тылу, а самому воевать уже нельзя, потому что я не смогу самостоятельно передвигаться на дальние расстояния. Что делать? Пришлось смириться. Так до конца войны я и занимался подготовкой пополнения для фронта. Продолжал служить в Сибири, женился. Там родились два сына - Володя и Сережа".

Когда отец ушел, я долго не решался приступить к разбору оставшихся после него немногих предметов и бумаг. Да он и не любил, когда без спроса копались в его вещах, ревниво охранял свою территорию. Я понял, что с его уходом у нас теперь совсем другой дом. Прошло тринадцать лет, а это ощущение так и осталось.