Как женщины вынесли тяготы Великой Отечественной войны

Смелость, сверхтерпение, самоотдача - в "роковые сороковые" все это требовалось не только на фронте. Но многие герои на долгие годы оказались в тени. Девчонки, валившие лес в трескучий мороз. Женщины, призванные в трудармию из-за "подозрительной" национальности. Узницы нацистских концлагерей, спасавшие детей на "марше смерти". Истории о невероятной силе слабого пола представили на круглом столе "Традиционное и вечное в женской культуре XVIII-XXI веков". Он прошел в дворцовом комплексе Ольденбургских под эгидой Института этнологии и антропологии РАН и Научно-образовательного центра устной истории при ВИВТ. Самые яркие сюжеты - в обзоре "РГ".

Пила и шприц

Пять с половиной кубометра дров на человека - такую норму выполняли и перевыполняли девчонки на лесоповале в костромской глуши. Во время Великой Отечественной их отправляли туда по разнарядке. Из инструмента - только двуручная пила.

- За первое место во всесоюзном социалистическом соревновании члены бригады получили подарки: отрез на платье, гребенку и флакон одеколона. Конечно, это были необходимые вещи, в то время дефицитные, но они не стоили такого адского труда. Женщины терпели и физические перегрузки, и лишения, осознавая, что это повредит их здоровью. И последствия стали проявляться вскоре после войны: болезни сердца, бесплодие… Одна из героинь моего исследования была маленького роста и на лесоповале отчаянно не справлялась. От ужаса решила отпилить себе правую руку. Хорошо, девчонки уговорили отказаться от этой идеи, - рассказала доктор исторических наук, доцент Костромского госуниверситета Елена Волкова.

В свое время в кандидатской диссертации она с гордостью писала, что Ивановская станция переливания крови была одной из крупнейших в стране, каждый день отправляла в госпитали десятки килограммов крови. А пожилой научный руководитель укорил: мол, чему тут радоваться, было понятие "голодное Иваново" - текстильщицы сдавали кровь, чтобы получить хоть какие-то деньги и накормить детей...

В интервью, которые Волкова записала с жителями Костромской области для научной работы, история встает без прикрас, зачастую в виде парадоксов. Герой из Солигаличского района, например, вспоминал, как зимой 1942/1943 годов в их дом в деревне зашли диверсанты - русские, причем некоторые из местных уроженцев. Видимо, невыносимые условия в плену вынудили их сотрудничать с немцами. Гости увидели простую солдатку с пятью ребятишками, старшему из которых было 11 лет, и страшную бедность. Достали из рюкзаков консервы, хлеб и сахар, накормили детей, оставили матери продукты и байковые портянки (на пошив одежды), а сами сдались советским властям. В семью приехали "из района", предложили забрать малышей в детдом. Мать отказалась - перед мужем совестно, уж помирать, так вместе. Помощи она больше не видела.

Мобилизованные женщины строили дороги, мосты и нефтепроводы, добывали уголь и лес

- Некоторые конечно, в письмах на фронт жаловались на жизнь, но цензура такое не пропускала, - пояснила историк. - На фоне общей разрухи с женщин еще и собирали подписку на военные займы. Моя родственница в Иванове - она была ткачихой, передовиком, коммунисткой - вспоминала, как ее уговорили выступить на собрании с заявлением, что она будет сдавать деньги на заем. Обещали потом выдать компенсацию. Она выступила. Так родная дочь сагитировала подруг, чтобы ее поколотить! Так или иначе, стержнем жизни советских женщин в войну была жертвенность - они дорожили тем, что имели, дорожили детьми и родиной и знали, ради чего они все это терпят.

"Хоть и немка, а человек"

Швейная машинка "Зингер" да пачка фотографий - вот и все реликвии, с которыми остались советские немцы после выселения на восток в августе 1941-го. Потомки колонистов, приехавших в Российскую империю в XVIII веке, вместе с русскими соседями пережили тяготы революции, гражданской войны и коллективизации. А с началом войны были депортированы в Сибирь и Казахстан. На сборы давали 24 часа. Немецкие села опустели по всему Поволжью от Самары до Астрахани. Не стало их и в Крыму, и в центральной полосе - например, в Воронежской области. Не успели спецпереселенцы обосноваться на новых местах, как в октябре 1942-го их по постановлению Госкомитета обороны стали мобилизовывать в трудармию.

- Дискуссия начала 1990-х о статусе трудармейцев, их приравнивание к ветеранам ВОВ не заострила внимание на том факте, что наравне с мужчинами в рабочих батальонах, в системе лагерей НКВД работали женщины. Призывали немок в возрасте от 16 до 45, кроме беременных и имевших детей до трех лет. Остальных приходилось оставлять на попечение старших сестер, которым порой было всего по 10-12 лет, или определять в колхозные детдома. Матери на прощание говорили о том, что больше не увидятся, - отметила доктор исторических наук, профессор Липецкого педуниверситета Нина Вашкау. - Воспоминания женщин, которые прошли трудармию, мы записывали со студентами 20 лет назад в лютеранской общине в Волгограде, в бывшей колонии Сарепта. Сначала это были безличные описания - "нас погрузили", "погнали", "вызвали", "выдали", "лишили". Когда же мы стали просить уточнений по каждой судьбе, начались слезы. Кто-то признавался, что говорить стыдно. Кто-то просил чаю, а одна сказала: "Налейте водки"…

Расставание с детьми для немок было крахом всей жизни. Одна из женщин вспоминала, как при отъезде в трудармию подруги оставили ей в придачу к собственному младенцу шестерых ревущих малышей - разутых, раздетых, голодных. Через год добавили еще троих.

Мобилизованные женщины строили дороги, мосты и нефтепроводы, добывали уголь и лес. На износ трудилась вся страна, но к немцам зачастую относились с пренебрежением, сравнивая с фашистами. Валентина Герберсгаген попала в группу немок, которые в сорокаградусные морозы копали кирками котлован и строили Березниковский магниевый завод. На зиму выдали фуфайки, ватные штаны, шапки "как у зэков", на ноги - лапти, позднее - брезентовые чуни на деревянной подошве. Из еды - суп с лебедой и 700 граммов темного хлеба на день. Ни радио, ни часов. После смены - падали спать. "Мы боялись всех… После войны тоже боялись. Боялись говорить", - отмечала Валентина, хотя и была в своей бригаде "первым человеком". За 35 лет смонтировала в Березниках электрику на всех заводах и ТЭЦ-2.

- В воспоминаниях руководителей строек звучит фраза "Немцы работали как черти". Но возникали сомнения, можно ли отмечать их за труд, выдавать доппайки, - добавила Нина Вашкау. - Об отношениях с мужчинами немки спустя годы говорили особенно неохотно. Желание нравиться у них было начисто отбито - и бытом, и грубыми посягательствами. Немногие вспоминали о том, как русские проявляли к ним жалость, доброту и любовь. Например, бригадир спас понравившуюся ему немку, поставив ее на легкую работу - разводить пилы. Потом взял замуж.

Записан также рассказ Бориса Козлова, который комсомольцем в 1942 году попал с женщинами на заготовку леса. Ему очень приглянулась работящая Эльза. Однажды немки вместе со всеми пришли на танцы. Хозяйка избы подсела к Козлову и поделилась наблюдением: "Прав ты, Борис. Хоть она и немка, а человек же. А ты глянь, как она в тебя влюбилась". На следующий день Эльза пришла прощаться и прямо заявила: "Я не хуже твоих русских. Я люблю. Я имею право". Она скрылась за поворотом, а Борис не мог уснуть, все думал - надо же, рассуждает, как русская.

- Женщины и мужчины из немецких семей содержались в соседних лагерях, но не имели права встречаться. Их отношения были незаконными, из-за отсутствия документов браки не регистрировались, детям в графе "отец" им ставили прочерк. При этом на шахте в Кемеровской области уже в августе 1944-го пришлось устроить детсад для 80 малышей "подземных работниц". Но случаи, когда немок отпускали домой к заболевшим детям или на похороны родных, были редкостью и расценивались как смелый поступок. Для девушек, призванных в трудармию в 15-17 лет, шансы на семейное счастье, тем более с людьми своей национальности, были ничтожными, - утверждает исследователь.

Одна из женщин вышла за русского бригадира, после освобождения они уехали в Красноярский край. "37 лет прожили, а любви не было. Как выпьет, все фашистской звал", - призналась она.

Дружба во имя жизни

"Она знала несколько русских слов, я знала немного по-французски. Говорить по-немецки мы не хотели" - советский врач Антонина Никифорова сблизилась с фотожурналисткой, участницей Сопротивления Мари-Клод Вайян-Кутюрье в Равенсбрюке. Концлагерь был местом, призванным сломать волю и достоинство узниц. Казалось, что в условиях экстремального насилия и голода выживет тот, кто будет заботиться только о себе. Практика показала обратное. Женщины стали объединяться в группы по три-четыре человека: делились едой, устраивали праздники, спасали новорожденных и сирот.

- Антонина Никифорова рассказывала о том, как беременную советскую девушку разыскала незнакомая голландка, что-то сказала ей и положила на колени лимон. Какая это была ценность в лагере, даже объяснить трудно. Но женщина, видимо, слышала о беременной русской и решила отдать витамины ей, - отметила кандидат исторических наук, доцент, руководитель Научно-образовательного центра устной истории Воронежского института высоких технологий Наталья Тимофеева.

Спустя годы Никифорова стала свекровью другой узницы - испанки Стеллы Кугельман, которая попала в Равенсбрюк четырехлетней. Родная мать погибла, нацисты охотились за девочкой по всем баракам. Но ее прятало семь "лагерных мам" разных национальностей. А когда заключенных выгнали на "марш смерти", Стеллу забрала русская женщина и привезла в Советский Союз.

- Солидарность, основанная на мысли о том, что слабые нуждаются в поддержке, стала в Равенсбрюке мощным оружием против лагерного режима. Вернувшись на родину, бывшие узницы начали разыскивать друг друга. Пережитые ужасы напоминали о себе - болезнями, отчуждением от людей, имевших другой опыт. И в Европе "равенсбрючки" очень быстро стали мощным сообществом: продолжали помогать друг другу лекарствами и книгами, писали обращения, чтобы найти родных, и неуклонно следовали обету - рассказать миру о трагедии концлагеря и ее жертвах. Правда, это наложило отпечаток на их отношения с собственными детьми. Узницы бывали очень жесткими, особенно с дочерями, которые хотели строить свою жизнь, а не быть только носителями памяти о прошлом, борцами за идею, - подчеркнула Тимофеева.

Пока европейские лагерные подруги выступали на Нюрнбергском процессе и добивались создания мемориала в Равенсбрюке, Антонина Никифорова работала врачом в тюменской глубинке. В родной Ленинград ей вернуться не разрешили, путь в науку перекрыли. Многие из бывших узниц в СССР тоже столкнулись с ограничениями - не могли поселиться в крупных городах, получить образование или хорошую работу. Мари-Клод Вайян-Кутюрье смогла разыскать подругу, добилась для нее разрешения на поездку во Францию, перевела ее воспоминания (на русском языке книга называется "Это не должно повториться").

- Француженки боролись и за Александру Тверитинову - гражданку Румынии, которая участвовала в Сопротивлении, выжила в нацистском концлагере и была вывезена в СССР. До войны они с мужем-дипломатом жили в Париже, дружили с семьей Цветаевых. В 1937 году мужа за просоветскую деятельность выслали, а на родине - арестовали. Его судьба неизвестна по сей день… А Александре Тверитиновой в 1946 году разрешили жить в Киргизии. Она экстерном окончила там институт и преподавала французский, потом получила разрешение переехать в Ярославль, с 1957-го смогла работать в Ленинграде. Несмотря на письма из-за рубежа, из СССР ее так и не выпустили. Но связь с лагерными подругами не прервалась. Взаимная эмпатия помогала таким женщинам справиться с ударами судьбы, - добавила Тимофеева.