"В окопе стоит пехота. Обстрел. Приходится выскочить наверх, обегать их. Крики: "Эй, связисты, живая смерть! Хохот". Все очень просто. Не погибнуть, когда "снаряд прилетел прямо на позицию... Один убит, второй успел кинуться в ровик, но... спина, как метлой, процарапана десятками осколков. Пушка разбита... Кончилась первая моя батарея". Но сам он не кончился: случаем отбыл "к трактору смочить тряпки керосином" (здесь и ниже - Залгаллер. Быт войны).
Мог погибнуть, когда "в десяти шагах стоит немецкий танк. Стреляет в меня пушечкой. Разрыв в паре метров передо мной, все осколки уходят влево, провод обрублен, и я свободен. Бросаюсь, пока он заряжается, вперед, через дорогу и перебежками ухожу влево".
Мог погибнуть еще сто раз. "Мы здорово натренировались бегать среди разрывов. Кажется, знаешь, куда идет следующий снаряд". "Со мной тогда был Чикин. Сплавщик из-под Архангельска... Мне казалось - у него семья, а мне - что... Поэтому под разрывы чинить линию я бегал сам. Меня завалило от разрыва стеной окопа. Разбило аппарат. Но я выкопался и линию восстановил".
А жить за кого? За кого не погибнуть? За хороших людей. Он дарит нам их имена. Их нет с тех времен. Они убиты, пропали так же, как его родной брат, как брат двоюродный. Так же, как все поколение.
"Борис Пластинин. Из города Шенкурска еще один студент автодорожного. Классный лыжник. Его стройное телосложение и гитара были тогда редкостью... Он пел в землянке старые романсы.
Отходим из леса. Слова "Бориса ранило" заставили нас вернуться в оставленный лес. И мы снова отходим, неся Бориса на носилках. В рану видно, как бьется сердце. Прикрываем ватой.
У носилок нас трое. Уже открытые поля. Ни души. Зной. Двое несут, один отдыхает, меняемся. Трижды заходит немецкий самолет, стараясь расстрелять на солнечной дороге длинную тень носилок.
"Вам трудно нести. Я спою". И он поет: "Руки, две больших и теплых птицы, как вы летали, как озаряли все вокруг..." Голос пропадает, когда он теряет сознание, и появляется снова... "Руки, как вы легко могли обвиться...".
Легко могли обвиться руки. А он есть в нашей памяти? В "Памяти народа"? Да, есть. Только он - Пластилин Борис Иванович, из Шенкурска. И выжил тогда, в 1942-м. Но погиб в 1944-м, 24 июня, ровно 82 года тому назад, мл. лейтенантом, начальником разведки артдивизиона на Псковщине.
А еще за кого жить? "На месте деревни Рехколово влетевшим в землянку осколком в сердце убило Ивана Лесного... Он был каменщиком, из Петергофа. Пожилой... Всегда повторял: "Помирать собирайся, а рожь сей". Все старался чинить. Грустил: "За это время я с подсобницей пару корпусов по миллиону кирпичей сложил бы". Клал нам печи. Он только нашел потерянную... в Петергофе жену".
Хорошие люди - поименно. "Формируют... дивизион. Его командир... живет при нашей части. Говорит: "Во многих частях был. У вас лучше всех кормят". - "А это, - говорим, - у нас повар такой: Архипыч".
Архипов. Карел, из глухих лесов. Не только ничего не возьмет сам. Но и начальник, и дежурный не получают у него лишнего.
- Архипыч, а кем ты дома был?
- Кладовщиком в колхозе.
- А что, у вас не воровали?
- Да нет. Раз был случай, один щенка украл. Лайка хорошая была. Мы за ним верст сто шли. Ушел. На лыжах ушел. Мы только его дом сожгли, чтобы на воровство заводу не было. Архипова, как мне сказали, убило снарядом уже в 1944 году под Ригой".
Такими их помнит Виктор Залгаллер, осторожно, со всей лаской передав нам. "Первое время не могу понять, почему вокруг никто не умирает. Мозг упорно перебирает варианты: "Если этот умрет, надо то-то поручить тому-то..." Это прошло у меня только года через два. Я думаю, что пришел с фронта слегка ненормальным.
Может быть, поэтому память меньше сохранила то, что было на войне повседневностью: ненависть к фашизму, тяжесть существования в невозможных условиях, потрясения тяжелых боев, привычку носиться среди разрывов, связывая провода. Зато остались в памяти люди. Много людей. В большинстве хорошие. (Плохие помнятся как досадное исключение). Помнятся хорошие, очень хорошие.
От их имени я живу".
От их имени! А как он жил?
На войне - достойно. "За отвагу", трижды "За боевые заслуги", "За оборону Ленинграда", "За взятие Кенигсберга", орден Красной Звезды. Его парадный пиджак казался металлическим - столько наград. Из наградного листа: "Проявил беспредельное мужество и отвагу". Вот его слова: "На войне первым гибнет трус. Он не знает, что ему делать, начинает метаться, и это - верная смерть".
Он говорил, что есть "три основные вещи, необходимые, чтобы иметь реальный шанс выжить на войне: иметь какую-то свободу действий и при любом возможном случае - поспать и поесть. К нему во время обеда в землянку залетела граната. Он выскочил в окно, но... с миской с кашей в руках. Миску он не выпустил" (Д. Бураго). Он стоял на фронте под блокадным Ленинградом. А еще говорил: "Нельзя делать две вещи и нельзя их прощать: нельзя врать себе и предавать тех, кто тебе доверился" (С. Рукшин).
"С войны... у него осталось несколько привычек. При первой возможности надо поесть и поспать. И побыть в тепле. А теплая вода - вообще роскошь. Он никогда не мог понять, как это люди не любят мыть посуду. "Ведь это же не ноги в холодной воде, а руки в тепле! Сижу в тепле, мою в теплой воде и думаю о чем хочу! Это же счастье!" - говорил он" (С. Рукшин).
А в чем еще счастье? Вот он в первый раз в строю, доброволец, в Ленинграде, в первых числах июля 1941-го идет на войну умирать или снова рождаться, идет "строем в штатском. По тротуару идут жены. В строю из газетного кулька ем вкусную свежую сметану". Еще июль, в Ленинграде еще есть еда. И у него еще есть жена.
Безбрежен быт войны. "Мой узел связи... в подвалах больницы Фореля... В бумажки из историй болезни умалишенных царской эпохи этой больницы получаем паек". Штаб "переехал в Пулково... В главной башне телескопа сидит машинистка". "Когда стояли на отдыхе... там была библиотека. Я в часть принес Грина. Ночью, соединив массу линий, читал в телефон "Алые паруса". Слушали, затаив дыхание". "Работает похоронная команда. Мимо идет полк. Комполка... кричит: "Как смеете снимать валенки? Что солдат не заработал? Как мои в бой пойдут? Одеть!". "Убил я собаку. Сварили... Угостили, соврав, что баранина... Врач сказал: "Что подумают гражданские, если армия начнет есть собак". Было стыдно".
"За время войны я одичал - был просто бандит с автоматом в руках. Вот я сижу на вашем ученом совете и думаю, как вы себя поведете, когда я начну от живота стрелять".
Он стал величиной в математике. Был звездой из Петербурга, об этом десятки рассказов: как учил, кого за руку вел, с кем шутил, с какой силой держал залы своей ясностью и обаянием, что придумал и чем вознаградил царицу всех наук - математику.
Но больше всего вознаградил мир - личностью. Счастливец, победитель, бандит, интеллигент в высшей степени этого слова, практичный человек войны, человек принципов, терпеливый человек мира.
А в чем еще счастье? "Мое отношение к... жизни состоит в том, что мне посчастливилось жить среди ученых по-настоящему культурных и любящих науку саму по себе". Счастье в научном бескорыстии. "Человек, много сделавший, имеет право больше получить от общества. Но он не должен на этом праве слишком настаивать. Он должен... думать о науке... Мне посчастливилось жить среди людей... когда это мышление было естественным... Сейчас человеку могут задать знаменитый вопрос: "Если вы такой умный, то почему вы такой бедный?"
Здесь только не нужно переусердствовать. Он не был бедным. Он пользовался благами жизни. Он их заслужил. Он был просто очень хорошим человеком и жил от имени других - хороших, не пришедших с войны. Он больше давал, чем брал. И мы живем от их имени, и мы, в общем-то, за них, вместо них и даже для них, потому что понимать, что ты для кого-то, что ты тот, кто должен научить, накормить и защитить - одно из самых лучших благ жизни. Ни в чем не подвести: не подвести именно их, не пришедших много лет назад, в этом - счастье.
