Пампуш на Твербуле. В этот день Москва обзавелась первым в России памятником Пушкину

У Гоголя в "Невском проспекте" есть потрясающее место, с выхлестом из его XIX в XX и даже в наш нынешний XXI век. Когда поручик Пирогов заходит за хорошенькой блондиночкой в комнату и видит, что "Перед ним сидел Шиллер, - не тот Шиллер, который написал "Вильгельма Телля" и "Историю Тридцатилетней войны", но известный Шиллер, жестяных дел мастер в Мещанской улице. Возле Шиллера стоял Гофман, - не писатель Гофман, но довольно хороший сапожник с Офицерской улицы, большой приятель Шиллера".

На этом игры с двойничеством вроде бы заканчиваются, и петербургские Шиллер с Гофманом ведут себя в соответствии со своими прозаическими занятиями, а не поэтическими фамилиями, но, как говорится, тень Гофмана над всей историей так и витает.

Подобная гофманиада, или, лучше cказать, гоголиада, происходила со всем известным памятником Пушкину.

Его должны были открыть 19 октября 1879 года - в воспетый самим Пушкиным день лицейской годовщины. Но из-за повреждения одного из угловых монолитов окружающих ступеней открытие пришлось отложить; тогда его назначили на 26 мая 1880 года, что тоже понятно - день рождения. Но и его пришлось перенести на две недели по уважительной причине - из-за государственного траура по скончавшейся 22 мая Марии Александровне, официальной супруге Александра II (давно, кстати сказать, им оставленной ради Екатерины Долгоруковой). Наконец памятник открыли 6 июня, в "наш" пушкинский день - но по нашему календарю это уже 18 июня… Каковую дату мы наконец и считаем днем открытия первому в России памятнику Пушкину - "прародителю" всех бесчисленных больших и малых Пушкиных, украшающих российские грады и веси, и весь мир, от Рима до Гаваны.

При этом, вопреки распространенному стереотипу, это вовсе не первый в России памятник человеку, не облаченному в царский пурпур или хотя бы в генеральский мундир. Хотя традиция ставить антропоморфные памятники конкретным личностям в России действительно чрезвычайно молода, как и все традиции европейского фигуративного искусства. До петровских преобразований в память о выдающемся человеке ставили храм или часовню, а первым "памятником-памятником" в России стал открытый в 1782 году по случаю столетия коронации Петра I величественный "Медный всадник" работы Фальконе (который на самом деле, разумеется, не медный, а бронзовый, и "медным" стал именно с легкой руки нетвердого в тонкостях античного металловедения Пушкина).

Уже в 1801 году на Марсовом поле в Петербурге повелением Павла I был открыт памятник графу Суворову в ознаменование его побед над Наполеоном в Италии. Причем памятник прижизненный, но, сказать по правде, довольно отвлеченный - с растяжимым сходством и облаченный, подобно фальконетову Петру, в условно-классицистические латы: скорее аллегория безупречной воинской доблести, чем памятник конкретному Александру Васильевичу, весьма, кстати, эксцентричному в жизни. Как одна из аллегорий Марсова поля он и воспринимается.

В 1818 году в Москве был установлен другой общеизвестный монумент-аллегория: двойной памятник Минину и Пожарскому на Красной площади. Главное его отличие от памятника Суворову - средства на его возведение не выделили из казны, а собрали по подписке, то есть он был буквально возведен на народные деньги. Но на этом его народность заканчивалась: создатели народного ополчения двухсотлетней (на тот момент) давности, чьи портреты не сохранились, тоже были облачены в античные одежды, хотя и украшены русскими бородами. Сам Пушкин, кстати, вложил в уста одного из своих персонажей, молодого интеллектуала, довольно критический отзыв об этом творении Ивана Мартоса:

"Да какой гордости воспоминаний ожидать от народа, у которого пишут на памятнике: Гражданину Минину и князю Пожарскому. Какой князь Пожарский? Что такое гражданин Минин? Был окольничий князь Дмитрий Михайлович Пожарский и мещанин Козьма Минич Сухорукий, выборный человек от всего государства. Но отечество забыло даже настоящие имена своих избавителей".

Но это все мужи государственные; а что с деятелями искусств? И здесь Пушкин не первый: в 1832 году в Архангельске открыли изваянный тем же Иваном Мартосом памятник Ломоносову; причем в руки своему герою скульптор вложил отнюдь не циркуль или реторту, а лиру, подчеркивая его вклад не в науку, а именно в литературу.

И все-таки памятник Пушкину оказался в нашем сознании первым. Так же, как сам Александр Сергеевич, по точному поэтическому выражению Тютчева, оказался первой любовью. Первым памятником поэту; первым памятником, с которым поэты вступали в интенсивные личные отношения - от Маяковского с его "Александр Сергеевич! простите за беспокойство" и горячечного цветаевского "памятник-пушкину" до довольно-таки панибратского есенинского "потому что участь наша на твою похожа, Саша" и даже башлачевского "царь-пушкин в новой раме". А Булгаков вплел его в совершенно гоголевское квипрокво, не хуже двух шиллеров, в своем фельетоне о новых похождениях Чичикова в нэпманской Москве:

"В учреждении только рты расстегнули - выгода, действительно, выходила колоссальная. Попросили указать предприятие. Извольте. На Тверском бульваре, как раз против Страстного монастыря, перейдя улицу и называется - "Пампуш на Твербуле". Послали запрос куда следует: есть ли там такая штука. Ответили: есть и всей Москве известна. Прекрасно".

А потом уже "Пампуш на Твербуле" стал общепризнанным местом первых свиданий, поэтических чтений. И даже первым памятником, проявившим несвойственную громадным бронзовым монументам охоту к перемене мест, будучи через 70 лет после открытия перенесенным на противоположную сторону площади.

И немаловажная деталь: первым памятником, очищенным от цензуры. Готовя посмертное собрание сочинений Пушкина, Жуковский заменил - из лучших, разумеется, побуждений, - опасную строку в "Памятнике" "Что в мой жестокий век восславил я Свободу" на обтекаемое "Что прелестью живой стихов я был полезен". И эта замена потянула за собой другую, попавшую на пьедестал: "И долго буду тем народу я любезен, / Что чувства добрые я лирой пробуждал". И лишь в 1936 году на пьедестал были возвращены точные пушкинские строки:

• "И долго буду тем любезен я народу,
• Что чувства добрые я лирой пробуждал"

Тем не менее редактура Жуковского была по-своему уместна. Потому что Василий Андреевич Жуковский сыграл в судьбе этого монумента огромную роль. Не только как добрый гений и защитник самого Александра Пушкина, но и как воспитатель Александра II. Которому, видимо, он сумел исподволь внушить восхищение своим "победителем учеником". И поэтому, став императором, Александр благосклонно отнесся к предложению лицеистов возвести памятник самому знаменитому своему однокашнику. Удачным оказался и момент предложения: 1860, разгар великих реформ. И сама идея возвести памятник частному лицу, некролог которому всего за двадцать с небольшим лет до того, в иную эпоху, вызывал министерский окрик: "Писать стишки не значит еще проходить великое поприще"!" оказалась воспринята как нечто допустимое и даже желательное.

Сбор денег, выбор эскиза и модели, отливка и установка памятника работы Опекушина растянулась на 20 лет, обнимая практически все царствование Александра II. Что не удивительно, потому что дело это было не только очень дорогое, но и неслыханное - парадный памятник поэту! И очень хорошо, что успели. Во-первых, успел дожить и выступить со своей потрясающей речью Достоевский. А главное - успел дожить сам Александр. Взорванный поборниками по-своему понятой народной воли меньше чем через год после открытия памятника тому, кто "восславил свободу". И далеко не факт, что его наследник, Александр III, даром что миротворец, счел бы своевременным ставить уже готовый памятник на одной из центральных площадей древней столицы.

Но вышло так, как вышло. Достоевский, завершая свою пушкинскую речь - отнюдь не на ступенях монумента, как мы романтически думаем (попробуйте представить себе эту картину: выступление человека с больными легкими в пасмурный день, перед огромной толпой, в отсутствие звукоусиливающей аппаратуры!), а в Дворянском собрании словами: "Жил бы Пушкин долее, так и между нами было бы, может быть, менее недоразумений и споров, чем видим теперь. Но Бог судил иначе. Пушкин умер в полном развитии своих сил и бесспорно унес с собою в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем".

Сказать, что огромная бронзовая статуя на Тверской улице - воплощение этой тайны, было бы сильным преувеличением, мы все-таки не верим в оживающие по ночам статуи. Но ее наиболее зримым воплощением - вполне можем.

Полная версия на портале ГодЛитературы.РФ.