"Крууга" Анны Лужбиной: танец между мифом и реальностью

Анна Лужбина уже знакома читателям по сборнику рассказов "Юркие люди", вошедшему в короткий список премии "Лицей". Теперь ее дебютный роман "Крууга" в финале премии "Большая книга".

В центре повествования - жизнь в современной глубинке, где время словно застыло: среди заброшенных домов и полуразрушенных церквей по‑прежнему живы древние поверья и мифы. На этом фоне разворачивается история взросления героев - они проверяют на прочность себя и близких, сталкиваются с предательством и переживают первую любовь. Мы поговорили с Анной Лужбиной о деревенской прозе, мифологии и Карелии.

Анна, героиню своего романа "Крууга" вы отправляете в Карелию. Что подтолкнуло вас выбрать именно эти места в качестве локации для дебютного романа?

Анна Лужбина: Я пишу очень интуитивно, поэтому и в выборе места ориентируюсь в первую очередь на простое желание и доверяю ему. А сама "Крууга" началась с моего интереса к карельской мифологии, истории и фольклору. Здесь я благодарна работе Унелмы Конкки "Вечная печаль" - плотного, внимательного текста о поэзии обрядовых плачей. Редко увидишь книгу, в которой миф с реальностью настолько переплетены.

В центре повествования романа - жизнь в современной глубинке, где время словно застыло и по‑прежнему живы древние поверья и мифы. На этом фоне разворачивается история взросления героев. Предоставлено "АСТ: Редакцией Елены Шубиной"

Есть и причины личные - мои дальние поморские корни не только из Архангельской области, но и из Карелии. Но в начале я все равно ориентировалась на желание, и оно сидит куда глубже рациональных причинно-следственных связей. Для меня так работает писательский инстинкт, какая-то особенная форма чуйки, так же свойственная, вероятно, грибникам или рыбакам.

В вашей книге значительное место занимают мифологические образы, фольклор. Колоритной вышла плакальщица Ирма, знающая все местные ритуалы. Когда она уходит из жизни, ее односельчане-женщины сетуют на то, что она не раскрыла главное - как им стать счастливее? Как вы считаете, сохраняют ли древние ритуалы свою силу в современном мире или они превратились лишь в культурную память?

Анна Лужбина: Отвечу немного заумно, по-юнгиански. Ритуалы - область символического, и это язык психики, нашего бессознательного. Я часто думаю о том, что человек мог бы сделать что-то на символическом уровне и избежать катастрофы в реальности, прожить что-то безопасно, понять быстрее.

Многие смотрят на ритуалы как на нечто примитивное, грубое, архаичное. На самом деле мы продолжаем жить в ритуалах, но разучились ими пользоваться, проживать их и чувствовать.

При этом для меня именно символический, метафизический, метафорический слой - самое интересное как в литературе, так и в искусстве вообще. Может быть, и в жизни тоже.

Ваш ответ понятен, ведь вы по профессии психолог. Все писатели немного психологи... Часто ли вы ловите себя на желании "вылечить" своих персонажей или направить их по "правильному" пути, и как справляетесь с этим профессиональным рефлексом?

Анна Лужбина: Писатели - конечно, и психологи тоже. Правда то, как я вижу задачу психологии, не заключается в лечении или спасении - мне не близка мысль, что с человеком что-то "не так" и уж тем более, что я знаю, как правильно. Психология для меня - это исследование, и здесь они так же очень схожи с литературой, которая тоже исследует: смотрит под другим ракурсом, задает вопросы, расширяет привычное восприятие… Мне не близка литература, которая все уже поняла.

А моих героев я хочу вывести из тупика, из повторений и стопорящего страха, но это не всегда про хеппи-энд, общепринятое здоровье и счастье. Это про порядок, про стремление человека к реализации, и, может, про борьбу мортидо и либидо.

Роман носит название старинного танца - крууга, почему именно круговой танец стал центральной метафорой произведения?

Анна Лужбина: Я искала название, которое стало бы образом. "Крууга" для меня - это вечное движение и связь. В романе все построено на противостоянии равных противоположностей, и танец их объединяет.

Мне нравится, как по-разному круугу увидели читатели: кому-то кажется, что в ней есть сила, опора, ведь ты держишься за других людей, друзей, родных, предков. Они тебя направляют. Кого-то наоборот пугает, что из крууги не выбраться: ты будто обречен в ней идти не туда, куда хочешь, а туда, куда тебя заведут, и доверять ведущему опасно.

Я долго сомневалась, могу ли назвать роман словом, которое, мягко скажем, не у каждого на слуху, но в итоге оно работает.

Некоторые критики охарактеризовали ваш роман деревенской прозой. В современном литературном процессе деревенская проза словно бы переживает переосмысление - Евфросиния Капустина уехала волонтером в деревню у Белого моря, Варвара Заборцева пишет про малую родину. Почему и вы решили обратиться к этой теме?

Анна Лужбина: Здесь я теряюсь. С одной стороны, почти весь сюжет романа происходит в деревне, а с другой - я не могу отнести себя к деревенской прозе. Для меня это целое явление, направление в литературе, в котором важно не только лишь место действия. Но, может, я ошибаюсь? Все-таки характеризовать вернее критикам, а не автору?

Моей авторской целью был не текст о деревне, а текст о людях. Описанная в романе деревня не совсем настоящая, как минимум потому, что искажена восприятием главного героя. Когда я писала, то отталкивалась не от реальности, а именно от того, как ее может воспринимать Ярик: мальчик, который ничего, кроме Сегозерья, не видел, и который с рождения окружен только мамой, природой и мифом.

Анна Лужбина: "Я испытываю сочувствие ко всем и очень люблю каждого из героев, но с уважением отношусь к тому, куда они меня, как автора, заведут". Фото: Из личного архива

"Крууга" еще и роман взросления. Главных героев по сути несколько: Женя, чьи родители планировали перемены в деревне, и влюбившиеся в эту городскую девчонку мальчишки, писавшие ей письма: уже упомянутый Ярик и хулиган Еся, который при живых родителях может угодить в интернат. Чья история отзывается в вас сильнее всего, к кому вы испытываете наибольшее сочувствие?

Анна Лужбина: Я испытываю сочувствие ко всем и очень люблю каждого из героев, но с уважением отношусь к тому, куда они меня, как автора, заведут. И так получилось, что взросление в романе переживают все, даже те, кто вроде кажется взрослым - например, мама Ярика, Тома. Все-таки взрослый человек - это не только про возраст, ну или в моем тексте получилось так. Взрослый человек знает, чего хочет сам, невзрослый - чего от него хотят другие.

Вернусь к прозе о деревнях и селах. Как вам кажется, есть ли будущее у деревенской прозы в эпоху урбанизации? И на чьей стороне вы - тех, кто хочет сохранить свою идентичность, устои такой жизни, или тех, кто привносит перемены? Возможен ли вообще баланс?

Анна Лужбина: Я думаю, что это базовый человеческий конфликт, о нем я уже говорила выше - борьба мортидо и либидо. Мы всегда хотим удержать привычное, и так случаются катастрофы, ведь современный мир не любит терпеть, в нем все развивается быстрее, чем хочется. Как в "Алисе": нужно бежать со всех ног, чтобы оставаться на месте. Современного человека мир будто обучает жить в неопределенности, спонтанно и инстинктивно. Но отстроить все с нуля на пепелище не получится тоже - важен фундамент.

Образ баланса для меня - те самые старухи, стоящие на плечах друг у друга. О них рассказывает как раз героиня романа Ирма, о которой вы уже упоминали: старухи стоят, но все-таки одна из них в нужный момент уступает место следующей. При этом она сама знает, когда это нужно сделать, ее не нужно прогонять силой, и главное - ей не страшно уйти.