Писатель Евгений Водолазкин рассказал воронежцам о современной литературе

Встречу с читателями провел в рамках Платоновского фестиваля известный прозаик, автор популярных романов "Лавр", "Авиатор" и "Чагин". Воронежцы к беседе с Евгением Водолазкиным приготовились основательно. Кто-то перечитал его статьи о "Слове о полку Игореве" (писатель работает в отделе древнерусской литературы Института русской литературы РАН). Кто-то проштудировал работы других филологов, чтобы узнать мнение Евгения Германовича о перспективах развития прозы. А одна из поклонниц "Лавра" даже привела с собой дочку, названную в честь героини Устиной! "РГ" записала самые интересные ответы Евгения Германовича.

Почему русская литература мрачнее западной?

Евгений Водолазкин: "Мне кажется, что есть огромный комплекс причин, среди которых не последнюю роль сыграло влияние христианской церкви. На Западе она всегда была очень социальной - меняла королей, благословляла браки. И она не была церковью одного государства. В этом имелись свои плюсы и свои, естественно, минусы.

А русская церковь, византийская по типу, была более метафизической. Она не вставляла свои пять копеек по любому поводу. Говорила в ответственные моменты, и говорила редко. И в лучших своих проявлениях она не шла в пространство дома, частной жизни, а приглашала людей к себе, пыталась поднять их вверх.

Так вот, с приходом Нового времени эту роль взяла на себя литература, почему она у нас и была гораздо серьезнее по темам. Я абсолютно не самохвал, я жил на Западе и живу здесь у нас, просто пытаюсь объективное сопоставление провести. Наша церковь как бы задавала планку, а на нее смотрели с самых разных углов, в том числе из литературы.

И потому по этическому напряжению наша литература, может быть, самая мощная в мире.

По этическому напряжению наша литература, может быть, самая мощная в мире

Просто посмотрите, вот нам в школе преподавали разделение писателей XIX века на две линии - революционных демократов и архи-регрессивных классиков. Кто среди классиков был? Пушкин, Гоголь, Достоевский, Толстой и так далее. А кто среди революционных демократов? Тут микроскоп нужен… В советское время, когда вера была запрещена, люди говорили о многом, обсуждая страницы "Анны Карениной" или "Войны мира".

И вот эту этическую наполненность, вызванную историческими причинами, я считаю, русская литература до сих пор несет".

Кем вы хотели быть в детстве?

Евгений Водолазкин: "Как-то даже не очень прилично говорить - дворником. Я завороженно смотрел, как наш дворник дядя Костя, качаясь, как ива на ветру, все-таки находил в себе силы поливать. Когда он был совсем плох, то иногда передавал это дело мне. Я был в семь лет абсолютно трезв, поливал без устали, до тех пор пока дядя Костя не протрезвеет. Потом он что-то такое бросал, какое-то небратское заявление о том, что так не поливают. Но в итоге мы пришли с ним к консенсусу.

Это действительно была моя мечта. Но она менялась постоянно, в мыслях я перепробовал много профессий. Допустим, когда шел мимо киоска с мороженым, то мечтал быть мороженщиком. Я бы все съел, все его запасы… Или мечтал, что у меня есть шапка-невидимка. С ней же можно в такие места попадать!.. У меня в фантазиях было два любимых места - Эрмитаж и женская баня. Туда можно было попасть только в шапке-невидимке. И выйти было трудно. Эрмитаж для меня, в то время гостя Питера, был обобщенным образом музея. Апофеозное место. И я по нему незримо ходил, шлепал статуи по мрамору, пробовал на ощурь картины. Не потому, что меня так волновали и интересовали эти статуи. Просто потому, что это было нельзя делать.

Я вспомнил свою мечту о посещении ночного музея, когда мы с шестилетней дочкой были в одной из берлинских галерей. Наталья была очень бодрой и любила иногда, наслюнив палец, попробовать краску на картине - разводится она или нет. На самом деле ничего такого серьезного не случалось, но она подходила к рамам, и я ее на всякий случай посадил к себе на шею. И тут же материализовалась какая-то служительница, просто-таки ведьма. Стала говорить, что здесь музей, а не спортзал. Я объяснил: "Верите ли, мой опыт подсказывает, что это самое безопасное место для ребенка". Но она потребовала поставить дочку на пол. Я как человек законопослушный подчинился. И тут началось. Не буду в деталях рассказывать, как звонила сирена, как Наталья облокотилась на картину… Я боялся выглядеть слишком дидактичным, но охранительница порядка, кажется, сама все поняла".

Согласны ли вы с трактовкой вашей книги в фильме "Авиавтор" (2025)?

Евгений Водолазкин: "Работа над ним была очень сложной. В силу обстоятельств менялись режиссеры, менялись сценаристы. Потом труд написать сценарий взял на себя Юрий Николаевич Арабов - у него был рак четвертой степени, но для него работа была вопросом борьбы со смертью. Он не хотел сдаваться. И написал состоятельный сценарий, который использовал Егор Кончаловский. Но все-таки в сильно переделанном виде. И это понятно. Режиссер хочет себя считать хозяином, и это его право. Так и должно быть. Если это не будет его вещью, как же он будет ее снимать?

Там великолепный кастинг и игра актеров, очень хорошая музыка, прекрасная операторская работа.

Критика была больше всего связана с вопросом, почему из философского романа сделали мелодраму. Тут я могу ответить словами маркетолога, который сопровождал фильм. Он мне говорил, что в кино должен быть сильный элемент мелодрамы, потому что 70 процентов зрителей - женщины. Точно так же мне говорили маркетологи в отношении литературы: 70 процентов читателей - женщины. Женщины хотят про любовь. Если подсчитать, что 70 процентов прихожан в храмах тоже женщины, то я не знаю, чем вообще занимаются мужчины".

Думаете ли вы как филолог о литературных приемах, которые используете в своей прозе?

Евгений Водолазкин: "Нет, я пытаюсь писать на чистом чувстве, на чистой энергии. Потом, естественно, смотрю на это как филолог. Но в большей степени как филолог на это смотрит моя жена. Это единственный человек, который не то что не выбирает выражения, но спокойно и в абсолютно домашних тонах начинает говорить: "Вот это вообще убери. Вот здесь ты начинаешь учить, и этого никто больше двух страниц терпеть не будет. Вот тут ты повторяешься в третий раз, всем уже все понятно". И я убираю - первое, второе, третье…

Моя жена считается человеком тихим. Когда Дмитрий Сергеевич Лихачев дарил ей книги, то в посвящении писал: "Тихой душе нашего сообщества". Мне это определение очень нравится, потому что я никогда не был тихой душой нашего сообщества. И я ей иногда это напоминаю, когда она жестко относится к моим текстам.

По ассоциации вспоминаю относительно недавний случай, который произошел со мной в аэропорту Пулково. Мы сидели там девять часов, потому что полеты переносили через каждый час. И я уже совершенно пришел в негодность. Когда реанимировался, маршевым шагом отправился к стойке "Аэрофлота" и тихо, но очень сердито спросил: "Почему вы не могли сразу объявить, что самолет задерживается на девять часов? Я бы поехал домой. А вы делаете объявления каждый час, не даете тут никому воды и так далее". Сотрудница на меня посмотрела кротко и говорит: "Вы ведь учите в ваших книгах смирению?" Это было настолько неожиданно. И я сказал: " Простите, я забыл". Теперь всегда объясняю жене, что не могу ни с кем ругаться, я же учу людей смирение. Вот уже не пойду в жилконтору, потому что это чревато…

Однажды мне нужно было для работы издание одного греческого хронографа. И один немецкий профессор сделал мне царский подарок - купил эту книгу и послал мне почтой. Что было, конечно, заведомо ошибкой. Мне надо было через два месяца кровь из носу сдать статью, для которой не хватало анализа перевода этого хронографа. В итоге посылка пришла через четыре месяца, когда моя статья все-таки ушла в печать. У меня такая досада была. Я попросил позвать мне директора почты. Он вышел, такой немолодой человек, посмотрел на меня оценивающе, улыбнулся. За его спиной висели часы, и моя ненависть к нему вращалась, как секундная стрелка. У меня, говорю, только один вопрос. Почему моя посылка из Германии шла четыре месяца, а Достоевского из той же страны доходили в Россию за четыре дня? "Потому что он был гений", - ответил начальник почты".

Что ждет нашу литературу?

Евгений Водолазкин: "Литература, с одной стороны, развивается, а с другой - устаревает. Старение - естественный спутник развития.

Я полагаю, что время литературы Нового времени прошло и она на следующем витке станет во многом переходить к тому, что было в Средневековье. Когда говорят о постмодернизме в "Лавре", это, как мне кажется, глубокая и печальная ошибка. Там у меня в чистом виде средневековая техника, которая чуть-чуть, так сказать, подправлена современным литературным инструментами. Полагаю, что литература будет разной, но мейнстрим будет действительно нести черты Средневековья.

А по поводу мейстрима вспоминается еще одна история. Когда я написал "Лавра", то один критик мне сказал: "Хороший роман, но он ничего не получит на премии "Большая книга". Потому что она мейнстримная, а он - нет". В итоге премию мне дали, и через полгода я встретил того же критика. Он отмахнулся: "Да, знаю уже про "Большую книгу". Ну так мейнстрим изменился!"