Размах выставки впечатляет: почти 170 работ, большинство относится к станковой живописи, есть и гигантские полотна, массивные рамы которых воспринимаются уже как нечто архитектурное. Картины привезли из Узбекистана, Калмыкии, Югры, Москвы, Нижнего Новгорода, Омска, Волгограда и Самары... "Разбросанные" по разным городам (кажется, в художественном музее каждого провинциального города увидишь работу то одного, то другого брата, а то и обоих), сейчас картины выстроились в очень содержательную панораму.
На портретах, встречающих посетителей в начале экспозиции, Константин и Владимир, свежие голубоглазые красавцы, очень похожи внешне. Выставка же, называясь "Любовь земная и любовь небесная" (с оглядкой на Тициана), все-таки настаивает на их различии. Константин - это академическая живопись, рациональная и холодноватая, это салон, это "а-ля рюс", это массовые мизансцены словно из гран спектаклей. У Владимира же - камерно и тепло, у него живые люди из плоти, крови и подробные интерьеры, по которым можно изучать историю быта позапрошлого века.
Константин - "оперный", в той или иной мере мелодраматичный, его герои словно на котурнах и позируют. Это особенно видно на картине "Подвиг Ивана Сусанина", пафосной и неуклюжей, местонахождение которой долгое время оставалось неизвестным. После аукциона "Сотбис" 2016 года картина вернулась в Россию, сейчас принадлежит Центру культуры "Солодовня". Творчество Владимира на контрасте с "оперностью" уподоблено народной песне, но можно расширить: здесь и городской романс, и сиротская песня, и трудовой фольклор. Константин, стало быть, в этих парадных залах Музея Фаберже - как рыба в воде, а Владимиру они даны "на сопротивление". Хочется сказать: "Они сошлись. Волна и камень, стихи и проза...", - но все сложней, чем кажется.
За "небесное" отвечает Константин, взять хотя бы его "Суд Париса" - огромное полотно, ставшее эмблемой выставки, роскошная и цепляющая глаз композиция. Долгое время картина украшала ювелирный магазин на Бродвее, сейчас она принадлежит Музею Фаберже. Когда Константин изображал крестьян, они у него выходили романтизированными, приподнятыми над реальностью. А "земное" - епархия Владимира. Но разве Константин, ставший по сути придворным живописцем (пусть и неофициально), получавший огромные гонорары (богатые заказчики выстраивались в очередь), то есть очень даже стоявший на земле, - такой уж "небесный"? А что сильнее всего завораживает у Владимира и может быть отнесено к шедеврам выставки, так это прибывшая из Государственного музея искусств Узбекистана "Голова Христа". Пронзительно живой портрет, человечный и в то же время светоносный, от которого невозможно оторваться. И никакой иконной "штампованности" - в отличие от Христа на раннем полотне Константина "Исцеление слепых".
Сила каждого из братьев рельефнее всего проявляется там, где они оказываются словно не на своей территории. Старший поражает не парадными портретами и не сценами из допетровской Руси, а вещами камерными, интимными, нежными. Это портреты отца, свояченицы, жены брата Владимира, обособленно висящий портрет иеромонаха и "этнография", сделанная по впечатлениям от севера Африки. Живописуя юную креолку с обнаженной грудью, художник любуется первозданным эротизмом - и не скрывает этого. Нельзя пройти мимо небольшой картины из собрания "Солодовни": растрепанный карапуз удивленно смотрит на курицу с цыплятами. При всем пустяковом, казалось бы, сюжете это филигранно исполнено.
И, стоя у таких вещей, осознаешь противоречивость художника, который, хоть и стал потом "салонным" и "имперским", все же когда-то, например, участвовал в знаменитом "бунте четырнадцати": протесте выпускников петербургской Академии художеств против задания написать полотно о пире в Валгалле. Этот жест непослушания считается истоком передвижничества, но, когда в одном из залов от бесконечных "женских головок" авторства Константина - однообразных, так и просящихся на конфетные коробки - станет совсем приторно, самое время перейти к Владимиру, передвижнику "настоящему".
Здесь знаменитые "На бульваре" из Третьяковской галереи и "Крах банка" из Русского музея. Но особенно цепляют вещи, где приемы Владимира оттеняемы живописью Константина. Возникает как бы диалог братьев. У младшего парадные портреты Николая II и его супруги висят как фон для спора "идеалиста-практика" и "материалиста-теоретика" - толстого повара и худого блондина богемной внешности. Причем портреты проглядывают из-за сушащегося на веревке белья. То, что у Константина было бы в центре внимания, у Владимира отодвинуто на периферию. Все торжественное, пафосное, светское мы видим словно в рамке чего-то противоположного. На картине "Без хозяина" мальчик-служка развалился в кресле и закурил, примерив на себя роль барина. "Деспот семьи" - о том, как младенец своим плачем берет все внимание семьи на себя, отвлекая и отца-художника от работы над "Преображением Господним".
А еще здесь дивные "купающиеся мальчики", один из которых так стоит с приспущенными штанами, словно хочет, чтобы стоящие на другом берегу девочки увидели его во всей первозданной красоте. Да, передвижническая живопись может быть и такой: шутливой, без назидания и социальной нагруженности. Объединив двух братьев, Музей Фаберже дал богатый материал для уточнения наших представлений о русской живописи XIX века: о передвижниках и академистах, о "салоне" и "жанристах".