"Мир вступил в полосу бесстыдства". Народная артистка Людмила Зайцева - о дефиците любви и о нравственных законах жизни

Людмилу Зайцеву, которую любил Василий Шукшин, совсем не узнают на улицах, хотя она сыграла десятки самых народных судеб и характеров. С детства мечтала стать актрисой, но в театральное поступила не с первой попытки. Обожает свою профессию, но считает ее делом пятым, потому что главное - семья и Родина. С достоинством, с каким она могла бы сказать "Я - народная артистка Зайцева", она говорит: "Я - гражданин Зайцева". О коммерческом приоритете современного кино, о дефиците любви и мечте о мире - в монологе знаменитой актрисы.

Станиславского читала и уснула

Когда маме пришло время меня рожать, то не нашли подводу, чтобы ее отвезти из хутора в станицу, где была больница, и роды принимала какая-то женщина. Процесс был тяжелый, мама намучилась со мной. Когда я наконец-то родилась, повитуха хлопнула меня и сказала "Живи, Людмила". Так меня и назвали. На нашем хуторе никаких Людмил не было: были Кати, Тоси, Маруси, Наташи, Любы.

Мать с утра до ночи в колхозе, я дома, на хозяйстве - прополоть огород, управить скотину. Могла вместо травы срубить кукурузу. За это мне попадало как сидоровой козе. Могла убежать к подружкам, полежать в траве, наблюдая, как в небе летает "кукурузник". Мечтала. Мечтательная девочка была. В школе быстро пристрастилась к чтению, страсть эта у меня была фантастической. Дома никто ничего не читал. Кроме старой Библии, книг больше не было.

Когда мы из хутора переехали в городок Усть-Лабинск, отчим служил в храме звонарем, он приносил домой журнал "Церковный вестник", который я от корки до корки перечитывала.

Никаких пионерских лагерей, никаких летних отдыхов у меня не было. Только школа и работа дома - все. Я не помню, чтобы кто-то из моих подружек ездил в пионерские лагеря. Летом помидоры собирали для пищекомбината.

Школу любила, мне нравилось туда ходить. До сих пор 1 сентября, когда дети идут в школу, у меня тоска на душе. Мне хочется в школу. Училась я средне, по химии ничего не понимала. Как учительница вызывала к доске, я сразу начинала плакать.

Учительница была фронтовичка, она курила прямо в классе. Сквозь сизый дым всегда говорила, глядя на меня: "Что с нее взять, она в артистки пойдет". Я любила в кино бегать, любила с подружками сценки разыгрывать. Как-то учительница по литературе мне дала отрывок из "Анны Карениной". Я его так выразительно читала на школьном вечере, что с того дня меня стали дразнить "Анной Карениной".

Рано стала работать, то счетоводом в педучилище, то в военкомате военные билеты выписывала, школу заканчивала в вечернем формате. Заработала какие-то деньги, села на поезд и поехала в Москву учиться на артистку. В Усть-Лабинске я ходила в театральный кружок. Мне дали книжку Станиславского "Моя жизнь в искусстве". Прочитала, ничего не поняла. Я как-то сказала одному режиссеру, что читала Станиславского и уснула. Он обиделся: "Как можно уснуть на Станиславском?". Мне было очень стыдно.

Москва меня встретила беготней по общежитиям: я подавала документы и сдавала экзамены в разные театральные вузы. До творческого собеседования я не доходила, проваливалась еще на экзаменах и в слезах уезжала домой. Работала и на следующий год опять возвращалась. Сама не понимаю, откуда у меня было такое упорство. О другом я не мечтала, и не думала. Видела себя только артисткой. Мама говорила: "Хорошо, если бы ты была бухгалтершей или учительшей. Вбила себе в голову какую-то артистку".

Но она никогда не препятствовала моему стремлению. Зашивала мне в трусы пять рублей и отправляла поездом в Москву. Она смиренно это принимала, мама была очень артистичным человеком, прирожденной трагикомической актрисой. Все что у меня есть актерского - это от нее.

Никогда не забуду: она с отчимом поссорится - сразу меня просит накапать на сахар валокордин. Платком голову завяжет и ложится умирать. Так это у нее правдиво получалось! К слову, она прожила 96 лет.

Диплом за романс

Я и сегодня убеждена, что на артиста выучиться нельзя. Можно приобрести общие знания, обогатить кругозор, литературой, но артистом надо родиться. Я поступила в Щукинское училище в 1966 году только с третьей попытки. До этого работала в Рязанском ТЮЗе. Уже стыдно было домой возвращаться, поехала в Рязань работать. Вернее, тоскливо возвращаться в город, где нет для меня работы, под недоуменные взгляды родни и соседей. Мне взглядом говорили: "Ну не берут тебя, что ты лезешь?".

Я там играла собак, кошек, петухов. Театр меня немножко раскрепостил. Правильно делали, что меня не принимали, я была жутко закомплексованная и неуверенная в себе. Стеснялась всего, что во мне есть. До сих пор мне кажется, что все лучше меня одеты и лучше меня играют.

В Щукинском училище у меня не было хорошего диплома, были массовки, и я пела какой-то романс с однокурсницей. За него мне и зачли диплом. У меня не было спектакля, где бы меня раскрыли.

Театры, да и вообще актерская история - вещь жестокая. Когда-то Витя Павлов, наш народный артист, сказал такую фразу: "Люда, ты очень ранимая, тебя в театре бы смяли".

Меня кино спасло. Там утвердили, снялись и расстались. Все! В кино я никогда не чувствовала зависть коллег, в театре ее полно.

В фильме "А зори здесь тихие" никакой конкуренции и тем более зависти не было, у Шукшина снималась в "Печках-лавочках", там тоже была замечательная атмосфера.

Всегда "Мосфильм", как и Театр Киноактера, старался своих артистов в кино продвинуть. Это называлось "снять с простойки". Артист не снимается, зарплата идет. Но таким режиссерам как Василий Шукшин, Станислав Ростоцкий или Виталий Мельников навязать кого-либо было невозможно. Они брали сниматься тех, кого видели. Слава Богу, меня видели.

Шукшин - наша соль и совесть

Василий Шукшин? Он был национальным достоянием страны и, думаю, мира. Я знала американцев, англичан, немцев, которые защищали диссертации по творчеству Василия Макаровича Шукшина. Он - своего рода Евангелие для России. Ростоцкий меня утвердил сниматься после первого же общения, я пришла попроситься в массовку. Он посмотрел на меня и сказал: "Слушай, ты у меня Кирьянову сыграешь".

В фильме "Дождь в чужом городе". Фото: kino-teatr.ru

Как человек он закрытый был, но ко мне относился хорошо. Однажды Ростоцкий спросил Шукшина, когда я у него снималась: "Как там моя?". Шукшин ответил: "Твоя? Я за ней наблюдал, у нее ноги на земле, а голова в небе, надо как-то ее собрать".

Когда Василия Макаровича не стало, для меня это была огромная потеря. Он был поцелован и небом, и землей - чистейший самородок, таким же самородком была Нонна Мордюкова.

В картине "Здравствуй и прощай" сошлось все. Режиссер Виталий Мельников всегда очень точно подбирал актеров. Меня иногда спрашивают: "А что ты у Мельникова так мало снималась?". Всегда отвечаю: "Мельников не берет по блату". Он меня взял на те роли, в которых видел. Он любил Олега Ефремова, Витю Павлова, Наташку Гундареву тоже любил.

У фильма прекрасный сценарий, который написал Витя Мережко, он тоже был самородок, с потрясающим чувством юмора и правды. Там легко было играть, все было понятно и близко. Снимали в казачьей станице. Виталий Вячеславович Мельников очень хорошо понимал про людей.

Помню, снимали сцену, когда Митька, герой Олега Ефремова, уходит от меня и дрожащей рукой прикрывает калитку. Она открывается, он ее снова прикрывает. Рука у него дрожит. Режиссер плакал в эти минуты, никогда не забуду. Он одинаково чувствовал и мужчин, и женщин. Чувствовал жизнь, любил людей и относился к ним с юмором. Он рано потерял отца, его репрессировали, ему пришлось жить с этой раной.

"Люда, а шо ты не гордая?"

Популярность? Нет, меня никогда на улицах особо не узнавали. Мне Армен Джигарханян однажды сказал: "Люд, тебя никогда на улицах узнавать не будут. Ты из народа и ведешь себя не как актриса. Актриса должна быть с прической, маникюром, красиво накрашена, со шлейфами ароматов, а тебя это не волнует".

Меня, правда, это никогда не волновало, в поезд села, в книжку уткнулась и все. Мне даже в голову никогда думка не приходила, чтобы меня узнавали. У меня и родня такая же. Мама, когда ей говорили: "Вашу Люду по телевизору видели", только махала рукой и произносила один звук, коротко так: "А!".

Мы с ней никогда не разговаривали на эту тему. Мама считала мою профессию излишне хлопотной: надо много ездить, много летать. Нужно вести нормальный, сидячий образ жизни. "Врачиха, учительша - вот это хорошие занятия", - говорила она. У меня была тетя Валя, она как-то, увидев меня по телевизору, выпалила в сердцах: "Та шо там смотреть?". Для них это было делом пустым, казалось какими-то гульками. Наш сват - дядя Ваня Золочевский - всегда меня спрашивал: "Людочка, шо ты у нас такая не гордая?". По его разумению, артистка, которую показывают по телевизору, должна быть гордой.

В фильме "Маленькая Вера", где сыграла мать Веры, моя тетка получилась ровно такой, какими были миллионы женщин позднего Советского Союза: замотанная, забитая жизнью, бытом, жэками, обстоятельствами. Как я это сделала? Да легко! Таких женщин я видела всегда и везде, и мне было нетрудно. Артисты должны наблюдать и подсматривать за людьми, и все интересное складывать на полочки своей души. Потом взял с полочки - и все. В этой картине был замечательный сценарий, режиссер хороший, вся группа от гримера до директора работали очень слаженно.

Картина "Маленькая Вера" взорвала страну, время на дворе было такое ходульное, когда возвеличивание человека закончилось. Вся изнанка полезла наружу.

В 1988 году уже не снимали кино про заводы, фабрики, колхозы. Это история режиссера, который показал свою семью, свой город Жданов, сегодня Мариуполь. Мы там снимали картину. Арендовали квартиру у обычных людей и снимали квартирные сцены. Тогда уже расползались устои, и Павка Корчагин уже уходил из героев.

Снова Шукшина вспомню, он не обращался к фундаментально возвышенному. Василий Макарович обращался к душе народа, к его горести и к его совести, к русскому характеру. Вообще, чтобы рассказывать о людях, их надо любить, или не любить. Тогда будет все по-другому, другие люди будут.

Людмила Зайцева в фильме "Цемент". Фото: kino-teatr.ru

Человека надо приподнять

Сейчас смотрю современное кино и думаю: для чего вы это все сняли? Не надо человека препарировать, человеку надо сострадать. Нужно его приподнять и возвеличить, что и делали в советском кино и в советской литературе.

Современное кино о войне я не могу смотреть. Там сплошные компьютерные графики и цифровые технологии. Там нет главного - души и сердца. Живого человека нет. Наши внуки мало что знают о той войне, и ничего с этим не поделаешь. Возьмите советское кино о войне: почему случился феноменальный успех у картины "А зори здесь тихие"? Режиссер Станислав Ростоцкий был фронтовиком, добрая половина съемочной группы - фронтовики. Писатель Борис Васильев, написавший повесть, из которой вышла картина, прошел сердцевину войны. Мы, артисты, которые там снимались, тоже все дышали воздухом войны в детстве.

Нужно было, затевая перестройку, не трогать главное - нравственность. Сейчас все безнравственно по сравнению с минувшим временем, драные джинсы, черные от тату тела, люди стали бесстыжими. Реклама с вечно льющимися соками и пенящейся едой - это бесстыдство. В рекламе нет человека, есть кепки, очки, презервативы, а личности нет. Сегодня мир вступил в полосу бесстыдства. Раньше мы в Америку привозили картины "Летят журавли", "Балладу о солдате" - нам аплодировали, давали призы, залы вставали. Они видели не привычного им золотого тельца, они видели человека.

На западе было хорошее социальное кино, потом они его потеряли. Скатились до низкопробного, до мерзости. Мерзость всегда была, она текла под слоем жизни, как подземная река. Ее не выпячивали, а сегодня она подается крупным планом.

Звягинцева любят там, где ненавидят Россию

Возьмем режиссера Андрея Звягинцева, его сейчас любят там, где ненавидят Россию. Первый его фильм "Возвращение" меня как-то заинтересовал, помню мы его смотрели в Анапе, на кинофестивале.

Это не мое, а пушкинское: "Нет правды, где нет любви".

Искусство не должно вскрывать гнойники, этим пусть другие занимаются. Искусство должно сказать и показать: я вижу это. Но оно должно показать - куда идти. А то, что воры воруют и убегают в Лондон, об этом все знают. Это жесткая правда жизни, искусству нужно обязательно идти дальше этого. Показать, что есть свет, есть катарсис, есть очищение. Сегодня огромный дефицит любви. Включила недавно новости культуры по телевизору, показывают, что происходит на театральной карте России. Смотрю, сплошное кривляние, изгаляются, кочевряжатся. Сегодня в русскую классику залезают, даже там кривляются. Неужели кривляние стало новым словом в театре?!

Бедного Юру Борисова с его Гамлетом втянули в кривляние, мне его жалко, он хороший и талантливый парень. У него хорошая органика и хорошее лицо. Меня не обманешь, я чувствую актеров. Это моя профессия.

Мне жалко молодежь. Сейчас ребята попали в западню коммерции и круговорота. Когда мы были молодые, могли после съемок выпить, душевно пообщаться и глупостей наделать могли. На съемках "Зорей" ночью ходили на кладбище. Ничего запретного там не делали, максимум могли ветку сирени сорвать. Могли до утра уху варить. Но это была живая молодость. Сейчас молодые актеры, как правило, не пьют после съемок, рано ложатся спать, считают калории. У них одновременно пять-шесть проектов, они должны быть в форме. Не смеются, не шутят.

Как в футляре

Периоды простоя? Были, конечно. В жизни есть другие моменты, которыми нужно заниматься, кроме работы: семья, муж, дочь, мама. У меня всегда было чем и кем заняться, кому отдать свое время и часть себя. Я никогда не впадала в депрессии, запои, истерики. Сегодня нет работы, завтра будет.

Господь всегда помогал. Я всегда себе говорила: "Люд, ты не умираешь от голода, у тебя трехкомнатная кооперативная квартира в центре Москвы, что тебе еще надо?". Я никогда не страдала от того, что меня не утверждали на роли, могла себе позволить отказаться от предложения, которое меня не устраивало по каким-то причинам.

Жизнь - это не профессия

Не утвердили и ладно. Режиссеру виднее. Жизнь не должна быть подчинена профессии. Синяки под глазами замажут, не страшно. У меня на первом плане всегда стояла семья, родители, родственники. Я легко жертвовала какими-то профессиональными вещами, если нужно было помогать близким.

В одном дворе со мной живет народный артист России Андрей Мартынов, когда мы с ним встречаемся, он иногда говорит: "Люсь, я тобой горжусь, что ты маму не сдала в дом престарелых".

Меня от этих слов оторопь берет, как можно маму сдать в дом престарелых? Всегда старалась быть хорошей дочерью. Хотя стыдно, когда подумаю, сколько мама лет прожила без меня. Приезжала к ней каждое лето в хутор, но это все не то. Я счастлива, что она последние годы жила со мной. Она умерла на моих руках. Я ее достойно похоронила, прихожу к ней на могилку.

Рада, что прожила жизнь и у меня нет человека, которому я не могла бы пожать руку. У меня нет врагов. Человек же сложное и слабое существо. Сегодня он такой, завтра другой. Надо с пониманием к этому относиться.

Мне 21 июля исполняется 80 лет, в день рождения всегда поздравляет президент России и премьер-министр, Гильдия актеров кино России. Фельдъегери всегда привозят букеты цветов и конверты с поздравительными открытками. Соседи спрашивают: "Деньги в конверте были?". Нет, говорю, не было.

Всегда спокойно относилась к дню, когда я пришла в жизнь. Чего из этого праздники устраивать? Есть дочь, внуки, соберемся, посидим, пообедаем - и нормально. Особенно, когда тебе 80 лет. Радостей у этой даты немного.

Людмила Зайцева в фильме "Завещание". Фото: kino-teatr.ru

Бог - это мы

У возраста хорошего немного. Осознание того, что есть вещи, которые нельзя исправить. Можно ли это хорошим назвать? Жизнь проживается один раз и набело, никаких исправлений не будет. Колено болит, и что? Возраст. Фитнес не для меня. Люблю посидеть во дворе нашего дома и пообщаться с соседями. У нас очень хороший дом, дружный. Жизнь надо принимать со смирением. Хотя я по натуре бунтарка, но жизнь показала, что смирение менее разрушительно.

Все нормально у меня. Бог? Он есть всюду. Мы созданы по его образу и подобию, мы - это и есть Бог. Нравственные законы жизни - это и есть Бог. Не нарушай их, и будет все хорошо. Нарушаешь - будешь наказан. Сам себя наказываешь. Бумеранги возвращаются!

Мы все это прекрасно знаем. Главное, какой ты след оставил на земле. О смерти думаю, но от страха не умираю. Придет время - я умру. Это данность. Моя забота, чтобы моя дочь, внуки жили достойно без меня. Им тоже надо что-то нравственное оставить. Хочу как можно дольше с ними пожить.

Мне хочется того же, чего хотят миллионы и миллионы людей в нашей стране.

Мира хочу. Для меня Украина такая же родина, как и Россия. Мне бесконечно жаль всех убитых, искалеченных и обездоленных. Мир сложился так, что наши народы попали в западню. Мне хочется, чтобы мы как можно быстрее из нее вышли. Я гражданин Зайцева, а не артистка. Гражданин, в первую очередь. Актерство дело второе, если не пятое.

Справка "РГ"

Людмила Васильевна Зайцева родилась 21 июля 1946 года в краснодарском хуторе Восточный. Выпускница Щукинского театрального училища.

С 1976 года актриса Театра киноактеров. Снялась более чем в 70 фильмах, среди которых "Печки-лавочки", "Здравствуй и прощай", "А зори здесь тихие", "Маленькая Вера", "Строговы", "Тихий Дон".

Лауреат государственной премии СССР, народная артистка России.