Последний патрон: Генерал только однажды за всю свою жизнь стрелял в человека

Пистолет был наградной. Генералу вручили его давно, еще в ту пору, когда он возглавлял свое секретное ведомство. Тогда у Генерала все шло гладко и даже по восходящей: карьера, дом, друзья, любимые увлечения. Он получил должность - самую высокую в их конторе - без всяких на то усилий и даже, можно сказать, вопреки сложившимся правилам. Не интриговал. Больших наград и очевидных заслуг не имел.

Более того, в годы службы один из его подчиненных совершил поступок, который нанес большой урон и конторе, и государственным интересам - такие вещи у них не прощались, этот крест следовало нести потом всю оставшуюся жизнь. Отчего же тогда именно его карьера вдруг резко пошла вверх, шеф извлек недавнего штрафника из второстепенной службы, где прозябали в ссылке многие вот так же провинившиеся коллеги, сделал своим замом, приблизил, дал генерала, а уйдя на повышение, рекомендовал в преемники?

Сам-то шеф был как раз опытным интриганом, тертым аппаратчиком, он зорко следил за своими заместителями, коих у него было десяток, знал досконально, кто чем дышит и кто на что способен. А выделил, возвысил именно его. Тут, говорят, многое сошлось.

Наш Генерал хоть звезд с неба не хватал, зато отличался аналитическим умом, редкой даже в их окружении образованностью, был честен, не лукавил, а то, что грешок за ним числился, это тоже шло в плюс, так у них, аппаратчиков-интриганов, считалось. Всегда можно этот счет предъявить. К тому же шеф знал, что выдвиженец не подсидит, не станет вести игру против него самого, будет верным служакой.

На очередной юбилей Генералу вручили наградной пистолет - с гравировкой на рукоятке: "За большие заслуги...". Помощники к пистолету добавили еще пару обойм с патронами и поместили все это в красивую коробку, обитую внутри бархатом. Генерал принял награду без особых эмоций, он вообще на эмоции был скуп. Прочел гравировку на рукоятке, провел рукой по вороненому металлу ствола и закрыл бархатную коробку, а жене велел убрать подарок куда-нибудь подальше, например в книжный шкаф, спрятать за книгами. Пояснил: "Не дай бог, внуки найдут, станут играть".

Прослужил он на своем высоком посту недолго, может быть, года три или около того. Потом пришли новые времена и надо было присягнуть новым людям, сменившим старых, в том числе и его бывшего шефа. Присягнуть, конечно, не буквально, нет, просто слегка прогнуться, что-то такое совершить, чтобы им понравилось, чуть изменить самому себе и своим принципам, чуть слукавить. А он делать этого не стал, просто верно служил родному государству, как прежде. Новым людям это не понравилось. Они прислали ему в замы их человека, вроде бы тоже профессионала, но сделали это нарочито грубо, как бы дав понять, что не считаются с Генералом и его прежними заслугами.

Его это задело. Он написал рапорт: "Прошу уволить меня в связи с выслугой лет...". Честно сказать, когда писал, то еще надеялся: прочтут, станут уговаривать остаться, еще порадеть Отечеству, найдут способ извиниться. Он бы, пожалуй, остался, послужил. Однако уже завтра на рапорте появилась резолюция: оформить отставку по выслуге лет.

Вот так в пятьдесят шесть лет он стал пенсионером. В первое время еще надеялся втайне, что вспомнят, позовут обратно, дадут работу, которая соответствовала бы его опыту, его честности, его связям.

Генеральскую форму он так ни разу и не надел, не принято это было в их ведомстве. Фото: goskatalog.ru

Нет. Настали времена, когда повсюду командовать пришли молодые, нахрапистые, лишенные малейших представлений о чести, совести, патриотизме, у них только одно было на уме - деньги и карьера. Наступление новой жизни они восприняли как возможность немедля стать миллионерами, из всего извлекать выгоду.

В прежние годы проходимцев тоже было достаточно. И все же... Существовали какие-то моральные принципы, флажки, за которые ходить никто не осмеливался, а тех, которые осмеливались, подвергали наказанию. Теперь все перевернулось.

В прежние годы существовали какие-то принципы, флажки, за которые мало кто заступал

Генерал вместе с такими же отставными горемыками из того ведомства, которому посвятил жизнь, создал консалтинговую фирму, ветераны надеялись на то, что бизнесмены, особенно иностранные, желавшие открыть дело в России, обратятся за экспертизами к ним, станут платить, вот и хватит на хлеб с маслом. Но вскоре стало ясно: и тут надо хитрить, кланяться одним, обманывать других, делиться с третьими. Слово "откат" так и не прижилось в этой фирме. И как-то постепенно их бизнес сошел на нет.

Утром приходили ветераны в скромный офис под трибунами старого стадиона, пили чай, кто-то хвалил старые времена, читали и обсуждали свежую прессу, ругали Ельцина, вспоминали Сталина, кряхтели. Генерал помалкивал. Только хмыкал иногда: "Жизнь была прожита не напрасно, но зря". А когда старики уж слишком налегали с ворчанием на новые порядки, он скупо вставлял свое: "Демократия - всего лишь промежуток между диктатурами".

Так никто и не узнал, что он обо всем этом думает.

Иногда он вспоминал про пистолет, спрятанный на верхних полках с книгами. Один раз даже достал его, проверил - не заржавел ли. Нет, там все было в порядке. Горько усмехнулся, увидев надпись: "За большие заслуги...".

Удар следовал за ударом. Тяжело заболела жена, а потом угасла, ушла насовсем. Генерал считал себя сильным человеком, но тут сразу сдал, постарел. Они прожили вместе сорок пять лет, подняли детей, нянчили внуков. Вместе. А сейчас он остался один. Внуки выросли и звонили все реже. Он бродил по своей квартире в доме, который когда-то считался элитным, - там почти каждая вещь напоминала о жене, о той жизни, которая ушла безвозвратно.

Садился на кухне, наливал виски. Выпивал. Иногда плакал. И каждый день разговаривал с ЕЕ портретом, просил прощения за то, что не сберег.

Теперь он знал, что по сравнению с одиночеством все прежние беды ничего не значат.

Привычные забавы тоже постепенно сходили на нет. До семидесяти трех лет играл в теннис - была у них сбитая компания из таких же ветеранов. Но потом навалились болячки, жизнь согнула, с кортом пришлось расстаться. Придумал афоризм и на сей грустный счет: "На смену юношескому романтизму неизменно приходит старческий ревматизм".

Лишь один якорь оставался у Генерала. Книги. Он каждый день навещал книжные магазины, придирчиво следил за всеми новинками, читал много и строго. К нему можно было всегда обратиться за советом: что сейчас есть стоящего, кто из хороших писателей появился на горизонте. Я этим пользовался, когда шел в книжный. Он, выслушав, говорил: "Берите ручку, записывайте". Можно сказать, благодаря Генералу моя домашняя библиотека пополнилась не одним десятком умных книг.

Но и здесь не сложилось. Ослеп на один глаз. Потом почти отказал второй.

Жизнь перестала иметь какой-то смысл.

Он уже давно все решил. Оставалось сделать последний шаг. Открыл створки книжного шкафа. Достал с верхней полки обитую бархатом коробку. Прощальную записку написал заранее.

Проводить Генерала пришли сотни людей, очередь к ритуальному залу растянулась метров на триста. Всякие пришли - и из старой жизни, и из новой. Сталинисты и демократы. Был даже один будущий нобелевский лауреат. Оказывается, его помнили.

Только теперь это было уже не важно.