В этом году исполнилось 25 лет со дня образования Шанхайской организации сотрудничества. В Китае к ней относятся с определенной гордостью: это первый раз, когда структура такого калибра названа по названию китайского города. Не секрет, что большинство стран-участниц ШОС так или иначе расположены вдоль китайского проекта "Один пояс, один путь". Это случайность или какое-то стратегическое видение?
Алексей Маслов: Дело в том, что проект "Один пояс, один путь" возник позже, чем организация ШОС. Формально он был объявлен в 2013 году. И Китай изначально планировал "Пояс и путь", прежде всего, для укрепления экономической, логистической связанности. У ШОС все-таки изначально были значительно более широкие задачи, потому что она предназначена для решения как задач безопасности, так и задач укрепления политического взаимодействия. И вот сейчас она переключается как организация на экономическую повестку.
То, что идет совпадение по многим странам, это скорее, скажем, историческая случайность, потому что Китай рассматривает ближайшие страны, прежде всего Центральную Азию, страны Юго-Восточной Азии, как своих исторических основных партнеров. ШОС, естественно, укрепляет взаимодействие между странами, которые близки друг к другу по границам и, как следствие, по той же самой логистической связанности.
Но все-таки не надо сводить ШОС к исключительно китайскому интересу. Китай легитимизирует многие свои решения, задачи, желания через ШОС. Но "Пояс и путь" - это все-таки не организация, это проект, который управляется Китаем, финансируется во многом Китаем, в то время как ШОС - это значит более широкая, гибкая организация.
Раз уж говорим про ШОС, на прошедшем саммите в Киргизии, а до этого неоднократно в рамках двусторонних встреч председатель КНР Си Цзиньпин говорил об инициативе по глобальному управлению. Насколько я понимаю, это в привычном нашем понимании не совсем какая-то институционализированная вещь, скорее концепция понимания вектора развития. Можете раскрыть это понятие, объяснить, что это вообще такое? И не вступает ли эта инициатива в конфликт с другими версиями прекрасного будущего, если такие у кого-то есть из великих держав?
Алексей Маслов: Китай, во-первых, не боится делать сразу несколько концепций, которые пересекаются друг с другом и дополняют. Например, Китай несколько лет назад выдвинул идею по глобальной безопасности, потом о глобальной логистической связанности и вот сейчас, как завершение этих глобальных проектов, это глобальное управление. Китай очень правильно подходит к вопросу о том, кто вообще управляет миром, потому что очень многие страны исключены из этого процесса. И хотя формально есть ООН, которая представляет равные права для управления, в реальности есть несколько стран, прежде всего страны Запада, их ядро, которые управляют финансовыми потоками, логистическими потоками, политическими процессами.
Идея Китая - создать реальный диалог, реальную дискуссию. В известной степени эта концепция противостоит миру, основанному на правилах. Кто писал эти правила? Для кого писал? Где они вообще написаны? Непонятно. И Китай делает всегда одну очень важную вещь. Он забрасывает идею в массы, в жизнь и, наоборот, просит пообсуждать ее, чтобы страны сами высказали, что из этого может получиться. Вот мы видим, что уже в прошлом году Россия поддержала идею глобального управления, и российский президент уже использует эту фразу. В этом году это звучало. По сути дела, это привлечение к решению политических, экономических, гуманитарных задач максимально большого количества стран. Это и есть новый тип международных отношений.
Практически на каждой сессии Восточного экономического форума во Владивостоке речь так или иначе заходила о Северном морском пути, раз уж мы чуть-чуть поговорили о логистике, не можем и мы эту тему обойти. Насколько оптимистично не только официальный Пекин, но и китайский бизнес относится вообще к этой идее, к развитию этого маршрута? Есть ли какие-то уже, как говорится в английском, "осязаемые" признаки этого интереса?
Алексей Маслов: Во-первых, далеко не весь китайский бизнес об этом знает, потому что для реального бизнеса это только-только начало некого действительно большого глобального процесса. Китайский бизнес привык работать очень стабильно и стандартно. И все было бы хорошо, если бы не было бы проблемы на Ближнем Востоке. Китай впервые, наверное, за последние лет 40 задумался о том, что есть вызовы, с которыми сложно бороться. Это вот как раз перекрытие логистических потоков. Это не только Ормузский пролив, но и потенциальные угрозы для Баб-эль-Мандебского, Малаккского проливов и многих других. Как следствие, китайский бизнес начинает думать, каким образом хеджировать риски, потому что потери измеряются миллиардами долларов. И многие компании, например, на юге Китая, то есть самые активные по торговле, получили неожиданный колоссальный удар. И хотя китайское государство частично компенсирует, но все-таки до бесконечности это продолжаться не может.
Как следствие, сразу и актуализировалась идея Северного морского пути, которую технически понятно, как осуществлять. Более того, китайские сухогрузы уже начали через Мурманск, и оказалось, это очень выгодно. В принципе, мы можем сократить перевозки до 20 дней, это очень быстро. Более того, это дает выигрыш по разным видам продукции и грузов от 10 до 20%, что тоже для бизнеса очень хорошо. Теперь надо все это увязать в единую сеть. Потому что есть, например, такие порты, как Гуанчжоу на юге Китая, Далянь на севере Китая, где могут формироваться грузы и идти дальше по Северному морскому пути, в связи с этим, конечно, сейчас стоит вопрос обсуждения логистических инфраструктур.
Нужно готовить новых специалистов по логистике, не так просто просчитать этот путь. Надо готовить грузы так, чтобы они проходили через СМП, потому что в условиях холода далеко не все можно перевозить. Но в любом случае китайский бизнес, очень прагматичный, я бы даже сказал, цинично-прагматичный бизнес, он довольно быстро сориентируется на это, как только об этом узнает.
Вы упомянули хеджирование рисков и Ближневосточный кризис. И вот в этой связи Китай сыграл очень неожиданную для многих роль в топливном отношении. Какие цели Китай преследует, расходуя свои, как оказалось, беспрецедентные запасы нефти? И кому от этого хорошо, а кому плохо?
Алексей Маслов: Да, Китай, в принципе, решил хеджировать не только свои риски, но и риски своих ближайших союзников, потому что на Китай смотрят как на страну, которая великая экономически, политически, но которая теперь должна использовать свой потенциал для решения вопросов, проблем, которые не Китай создает. Ну, к сожалению, так получилось. С одной стороны, Китай - страна, которая сама нуждается в энергоресурсах. Почти 60% энергоресурсов импортируется в Китай, в том числе прежде всего со стороны России, Саудовской Аравии, и многие грузы, и в том числе энергетические, проходили через Ормузский пролив. Китай повел себя очень ответственным образом и начал поддерживать своими энергозапасами, например, страны Юго-Восточной Азии, страны Центральной Азии, и они сразу по-другому стали смотреть на Китай.
В этом смысле Китай, может быть, впервые сыграл роль как очень серьезный медиатор топливно-энергетического кризиса. Конечно, запасы гигантские, но все равно ограниченные. Китай к тому же сейчас стал предлагать свои новые технологии альтернативной энергетики. Это и разработанные новые технологии по использованию энергии ветра, приливной энергии, энергии солнца. Китай является здесь абсолютным лидером именно по технологиям. И в этом смысле, мне кажется, что Китай впервые начинает играть роль как энергетическая держава, хотя сама по себе не обладает сегодня большими запасами.
Здесь все понятно, потому что китайские энергетические запасы, например, по нефти, были выработаны в основном в сороковые годы XX века на Северо-Востоке Китая. Новые разведываются, например, в Синьцзяне или на полуострове Шаньдун, но все-таки они имеют ограничения. Газовые запасы немножко полегче, но Китай прекрасно понимает, что к 2030 году все равно придется переходить на углеродную нейтральность и к 2060 году она должна достичь пика. Как следствие, нужно переносить тяжесть энергетики на альтернативную энергетику. Сам по себе такой переход стоит денег, хотя в конечном счете эти деньги вернутся, но должно пройти какое-то время.
Здесь как раз и новые позиции сотрудничества с Россией. Сегодня Россия поставляет в Китай более 20% нефти и 15-16% газа, зависит от месяца. Это очень много. И когда многие говорят, что Россия зависит от Китая, да нет, это Китай зависит от России по многим позициям. И в этом смысле, если будет энергетический переход, России тоже придется пересматривать нашу структуру отношений с Китаем.
Очень эмоциональный отклик в информационном пространстве вызвала публикация китайским телевидением цикла видео ко дню рождения Народно-освободительной армии Китая, в которых впервые продемонстрировали довольно экзотическую баллистическую ракету воздушного запуска, поправьте меня, Цинлэй-1.
Алексей Маслов: Цинлэй, да, все правильно.
Был ли какой-то конкретный повод именно сейчас демонстрировать это такое средство сдерживания? Или это просто, так сказать, к празднику показали?
Алексей Маслов: Во-первых, у Китая все идет по плану. Это значит, что Китай планировал эти и подобные новые виды вооружений давно. Формально к 2027 году Китай, как сказано в документах, должен создать армию, способную побеждать в локальных конфликтах. Если мы посмотрим, с кем такие могут быть, это конфликт в Тайваньском проливе, наверное, в Южно-Китайском море, ну и практически все. И в этом смысле подобные ракеты должны усилить как раз китайскую армию. К 2049 году Китай должен создать армию, способную, как сказано, быть армией международного уровня. То есть не уступать армиям США и других стран практически по всем параметрам.
Здесь очень важна технологичность китайской армии, потому что Китай формально вступил в гонку наращивания своих военных ресурсов позже, чем США, чем Европа, чем Россия. И поэтому Китай может обойти только в одном - в технологиях. Поэтому Китай постоянно демонстрирует, что он движется по этому пути. Долгое время Китай обвиняли в простой вещи: да, это сильная экономическая страна, но может ли она защитить себя? Ведь любой военный конфликт обрушит китайскую экономику, обрушит китайский юань, собственно, то, чего добиваются США, сталкивая лбами Китай и Тайвань. И в данном случае для США неважно, кто победит, кто проиграет. Важно, что создастся локальный конфликт, в результате чего Китай будет вынужден его решать.
И вот Китай действует на упреждение. Он показывает, что есть вооружения новые, уникальные в известной степени, в том числе и ракеты воздушного базирования, ракеты морского базирования, очень мощный подводный флот у Китая сейчас, которые, если надо, могут быть использованы. И тем самым Китай как раз пытается предотвратить военные столкновения.