Я все равно сыграю лучше
Я все равно сыграю лучше
Судьба барабанщика
В его нижегородском детстве ничего такого не предвиделось. Отец - рабочий-металлист, мать - фрезеровщица, сам будущий народный артист после школы окончил техникум, работал слесарем и не помышлял об актерской карьере. Правда, увлекался джазом и после смены подвизался барабанщиком в джаз-оркестре местного кинотеатра - как было тогда принято, ублажал публику перед вечерними сеансами.
Тем бы все и кончилось, если бы в кинотеатр не зашел директор театрального училища - он был так сражен артистизмом барабанщика, что немедленно предложил парню учиться на актера. Вскоре Евстигнеев, поработав во Владимирском драматическом театре, был принят в Школу-студию МХАТ сразу на третий курс.
Он сыграл в кино и на ТВ более ста ролей, не гнушаясь самыми маленькими, но всегда яркими. У его профессора Плейшнера в "Семнадцати мгновениях весны" всего пара-тройка появлений на экране, но и спустя полвека все помнят его смущенную, нерешительную, чуть извиняющуюся манеру бесконечно далекого от войны интеллигента. Режиссер знаменитого сериала Татьяна Лиознова вспоминала, как гениально Евстигнеев чувствовал образ: ему достаточно было задать общий вектор роли, и он импровизировал живые трогательные детали, превратившие как бы служебную для сюжета роль связника в серьезную, переворачивающую душу человеческую трагедию.
Очень скверный анекдот
Одна из главных ролей в его актерской судьбе - действительный статский советник Иван Ильич Пралинский из фильма "Скверный анекдот" по Достоевскому. Смесь либерального сознания с чиновничьим: на словах он прогрессист, ратует за гуманизм, а на деле ни на что не способная амбициозная пустышка, какие чаще всего и "выбиваются в люди". Его высокие гуманистические декларации обернулись фарсом, и режиссеры Алов и Наумов снимали почти карикатуру, зловещий гротеск; широкоугольная оптика искажала лица, обращая их в гоголевские свиные рыла. Студийное начальство, ожидавшее не более чем обещанный безобидный "анекдот", узрело в фильме намек на партийную номенклатуру (которой, несомненно, вдохновлялись и режиссеры, и сам Евстигнеев в этой мрачной роли). Фильм был немедленно запрещен как "порочащий советскую действительность" и вышел уже во времена перестройки, пройдя по обочинам экрана так скромно, что мало кто его заметил.
Для Евстигнеева это был серьезный удар. Он считал эту роль очень для себя важной, полностью в нее вложился, придумал для героя изломанную, гротескную пластику, и не дошедшая до зрителей трагикомедия его самого неизвестного народу персонажа стала его личной трагедией.
Корона набекрень
В театре его первой звездной ролью стал Король в сатирической сказке Евгения Шварца "Голый король" - спектакле, который сделал молодой бунтарский "Современник" невероятно популярным и востребованным - в его небольшой зал на площади Маяковского попасть было невозможно. В спектакле блистали молодые Игорь Кваша, Олег Табаков, Галина Волчек, Нина Дорошина... Евстигнеев изображал не того сказочного добродушного "королька", какого замечательно играл, скажем, Эраст Гарин в "Золушке", - это был жесткий, вздорный, опасный самодур, каждая его выходка ожидалась придворной челядью с ужасом и встречалась с преувеличенным восторгом. Этот Король был из тех, кто выбился "из грязи в князи" - случайный, мелкий, пошлый субъект дорвался до власти и - корона набекрень - куражится.
Отважно брошенный молодым театром вызов высшему советскому чиновничеству вызвал ярость в партийных кругах и стал глотком свежего воздуха для всей театральной жизни страны. Спектакль много раз пытались запретить, но его хранило словно само Провидение: только очередной чин подпишет приказ о его снятии, как снимали самого чина. Сберечь шедевр для потомков, к сожалению, не потрудились - в архивах есть только запись 6-минутного фрагмента, значительно позже разыгранного для какого-то телеобозрения.
Одна из самых блистательных комедий советского кино - дебют молодого режиссера Элема Климова "Добро пожаловать, или Посторонним вход запрещен", где Евстигнеев играл начальника пионерского лагеря товарища Дынина. Сейчас уже трудно представить в этой роли кого-то другого: Климов был преданным зрителем "Современника" и возможности Евстигнеева знал досконально. Но студийное начальство этот актер не устраивал - он был непредсказуем и мог сыграть что-то опасное. Начальство видело в этой роли Михаила Пуговкина, набившего руку на ролях смешных деятельных дураков. "Кто угодно, только не Евстигнеев? - переспросил режиссер начальство. - Тогда кто угодно, только не я!" От такой наглости начальство опешило, но благоразумно сдалось. О чем, посмотрев готовый фильм, пожалело: в фанатически увлеченном кукурузой Дынине они увидели портрет всесильного генсека Хрущева.
Евстигнеев играл эту роль очень серьезно. Идиотские фразы из его уст звучали так веско, словно были отлиты в бронзе. Это была убежденность типового советского функционера в том, что все на свете, включая детскую радость, должно быть строго регламентировано и отрегулировано. Дети - это потенциальные нарушители порядка, им нужно набрать обусловленные инструкцией граммы, нужна железная дисциплина. Это даже не осторожный рязановский Огурцов, это пострашнее будет - наш советский Держиморда.
К счастью, намек на Хрущева увидели все, кроме Хрущева - тот посмеялся и картину одобрил.
"К чему слова!"
Ахиллесовой пятой огромного таланта Евстигнеева была слабая память - он трудно учил текст и легко его забывал. Вошел в театральные легенды случай, когда, забыв текст, Евстигнеев одним только молчанием поверг знаменитого режиссера в слезы. Было это в спектакле "Современника" "На дне", где Евстигнеев играл Сатина.
Обычно эта роль игралась пафосно - в "благородном бродяге" видели буревестника социальных штормов. А Евстигнеев монолог "Человек - это звучит гордо!" произносил обыденно, с папироской в зубах, как горькое размышление об униженных и оскорбленных. Но монолог был длинным, и он его постоянно сокращал - элементарно забывал текст.
И вот на спектакль пришел легендарный Анджей Вайда. Галина Волчек умоляла Евстигнеева подучить текст, чтобы не опозориться. Но на спектакле он от волнения, конечно, забыл его целиком: только начал - и белый лист памяти. Артист на сцене теребил папироску и молчал, пауза тянулась бесконечно, пока память не подсказала ему самую последнюю строчку: "Человек - это звучит гордо!" Махнул рукой, плюнул и снова горестно замолчал.
Волчек с ужасом взглянула на Вайду - тот утирал слезы: "К чему слова, если артист так играет!"
К этой своей беде Евстигнеев привык и научился, забыв текст, оставаться в образе - зрители и не замечали, что актер импровизирует. Так он, например, легко прямо на сцене "дописал" Шекспира. Он играл вельможу и должен был произнести монолог о дворцовых интригах. В критический момент понял, что монолог вылетел из головы, не растерялся и предложил публике на ходу сочиненный белый стих так величественно и веско, что та поразилась глубине высказывания: "Ну вот и все... Все то, что быть могло, - случилось. И то, чему случиться не пришлось, - увы, не разыгралось... Так что ж теперь гадать нам на кофейной гуще? Пойдемте в сад, посмотрим на закат!"
В музыкальном фильме Карена Шахназарова "Зимний вечер в Гаграх" Евстигнеев сыграл некогда знаменитого, теперь всеми забытого танцора-чечеточника Алексея Беглова. Судьба эта оказалась чем-то ему близкой, и роль - в числе самых проникновенных, почти исповедальных.
Карен Шахназаров далеко не сразу нашел точное решение образа: приглашались такие разные актеры, как Евгений Леонов и Олег Ефремов. Но Евстигнеев, прочитав сценарий, твердо заявил: "Это - мое!" Он же сам в юности играл в джазе, его ритмы были у него в крови, он ими жил. Для перенесшего два инфаркта актера такая роль была технически трудной, и Евстигнеев, не щадя сил и времени, брал уроки степа у известного танцора Владимира Кирсанова - учился не столько механике чечетки, но ее органике, ее ликующему ощущению "все могу!", ее импровизационному азарту. И потом мог вот так же азартно объяснять герою Панкратова-Черного, что такое настоящий кураж.
Из вершин его творчества и профессор Преображенский в фильме "Собачье сердце" Владимира Бортко. На роль претендовали такие мастера, как Владислав Стржельчик, Михаил Ульянов, Юрий Яковлев, Леонид Броневой. Худсовет студии предпочел Броневого, и Бортко уже почти согласился, когда его ассистентка предложила попробовать Евстигнеева. И все сразу стало ясно: Евстигнеев играл интеллигента высокой "чеховской" пробы и при этом характер внутренне сильный, твердо убежденный в своих принципах.
Для актера это была пора жестокого потрясения: его театральный дом МХАТ раскололся на два театра-лагеря. А когда измотанный киносъемками Евстигнеев в очередной раз попросил Олега Ефремова не занимать его в репертуаре так плотно, тот просто предложил уйти на пенсию: без жесткой дисциплины удержать такой театр невозможно. Актер, недавно перенесший инфаркт, чувствовал себя выброшенным на обочину жизни.
Поэтому профессор Преображенский возник как нельзя кстати: супруга актера Ирина Цывина вспоминала, как он оживал на глазах, у него снова загорелись глаза. Критики писали: Евстигнеев не просто сыграл Преображенского - он им стал. Эта роль зафиксировала его статус как абсолютного гения советского экрана.
Как они рыдали от смеха
Евстигнеев славился своей способностью доводить коллег по сцене до смеховой истерики. Его импровизации и оговорки тоже вошли в легенды.
В театре "Современник" шел спектакль "Декабристы". В роли Николая I Олег Ефремов должен был веско заявить: "Я в ответе за всё и за всех!" Но актер устал, и всесильный император оговорился: "Я в ответе за всё и за свет!" Евстигнеев не растерялся - церемонно поклонился и добавил: "Ну тогда уж и за воду, и за газ, ваше величество!" Придворных стало почему-то трясти, но не от страха.
В революционном спектакле "Большевики" Евстигнеев играл наркома Луначарского. По сюжету он выходил к соратникам из комнаты раненого Ленина с тревожной вестью: "У Ленина лоб желтый, восковой..." Когда вместо этого со сцены прозвучало: "У Ленина жоп желтый, восковой!", сидящие за столами партийцы зарыдали, но не от горя.
Без Евстигнеева трудно представить кино Эльдара Рязанова - знаменитый комедиограф ценил в нем универсальность таланта: "Актер феноменальной интуиции, он мог играть в любом жанре - в драме, комедии, фарсе, буффонаде - и всюду был правдив, всюду убедителен. Его актерской индивидуальности подвластны любые персонажи, от мыслителей и ученых до идиотов и дураков".
В фильме "Берегись автомобиля" партнером Евстигнеева был Иннокентий Смоктуновский. По сюжету Деточкин играл на сцене народного театра Гамлета, а Евстигнеев в роли режиссера этого театра с пафосом рассуждал о слишком субтильном принце. Смоктуновский, недавно сыгравший Гамлета в фильме Григория Козинцева, естественно, чувствовал себя экспертом и долго объяснял Евстигнееву сложные психологические тайны роли. Евстигнеев покорно слушал, а потом попросил: "Кеша, ты мне мозги не пудри. Ты мне пальцем покажи, где мне стоять, а сыграю я и так лучше тебя".