Почему челябинский музей не хочет быть мультимедийным и интерактивным

Музей тракторного завода в Челябинске не совсем типичен. Когда другие стремятся осовременить хранилища и модернизироваться, он как будто застыл в своей архаике - почти не использует достижения цифрового века, 3D-модели, ИИ, заменяющий экскурсовода. Вместе с тем здесь можно удивиться табличке с обращением к комсомольцам будущего, заложенной в колонну капсуле с посланием, которую следует вскрыть в 2029 году, а также внушительного размера бюсту вождя мирового пролетариата напротив входа. Все это не экспонаты, а скорее фоновые артефакты. Словно в музее не хотят в современность, даже противятся апгрейду.

При этом голосование на специализированном сервере TripAdvisor вывело его в топ-10 учреждений своего профиля в России. Попал он и в лауреаты Всероссийского конкурса лучшей экспозиции среди коллег из корпоративного сектора, завоевал другие награды. Отзывы гостей также убеждают в его популярности.

Как это все уживается - консерватизм формы и востребованность содержания? Об этом беседа с директором музея Надеждой Дидой. Прежде она возглавляла отдел культуры городской исполнительной власти, руководила Челябинским фондом культуры, работала помощником вице-губернатора по вопросам культуры. В представлении к ее награждению я прочитал: "...была одним из инициаторов учреждения Цветаевского культурного центра, Бажовского фестиваля, организации памятника индустриальной культуры "Пороги", археологического и природно-ландшафтного заповедника "Аркаим", стояла у истоков театральных фестивалей "Екатерина Максимова приглашает", "Ирина Архипова представляет", "Театр без границ", "Камерата" и т. д. А сегодня не просто сохраняет, а буквально охраняет музейный формат, по сути, советскую классику - это уже из личных впечатлений.

Почему так, Надежда Артемьевна? Музейная среда, внутренняя атмосфера должны соответствовать времени, быть равными той эпохе, чтобы не разрушалась магия погружения в историю?

Надежда Дида: Примерно так. Около десяти лет назад, когда предприятие оптимизировали, новый руководитель, вступая в должность, привез дизайнеров, которые стали обсуждать, где поставить мониторы, как все перекроить, переиначить. Но историю наши предшественники увидели такой, какой она представлена сейчас, пусть не столь лощеной, эстетически безупречной, а шероховатой, даже мозолистой, зато правдивой. Конечно, я не против реставрации: предметы ветшают, требуют соответствующего ухода. А вот глобальная перезагрузка камня на камне не оставит от уже сложившейся атмосферы. Если хочется блеснуть продвинутым оборудованием, надо создавать другой музей, о современности, и подбирать для него аутентичные инструменты.

Абсолютная мультимедийность - одна крайность. Нет ли крайности и в стремлении находиться лишь в прошлом измерении?

Надежда Дида: К нам приходят взрослые и школьники, которым я рассказываю, почему Челябинск - город трудовой доблести. Со многими из тех, о ком сегодня говорю, мне довелось быть знакомой лично. Есть такая концепция пяти рукопожатий: согласно ей любые два человека на планете связаны цепочкой общих знакомых, в среднем состоящей из пяти посредников. Для посетителей я, получается, первая, через кого они сразу могут прикоснуться к людям, достигшим исключительных профессиональных высот. И подобное общение не заменить никакими цифровыми "мультиками".

Есть в фондах документальная лента, снятая заводским летописцем Ефимом Ховив: как проектировалось предприятие, строилось, работало. Сам Ефим Григорьевич, рассуждая впоследствии не как документалист, а скорее как публицист, сетовал: "Мало снимали лица". Оказалось, самая большая ценность и высокая задача - фокусировка на людях. Прежде тоже не всегда думали, что когда-то потомки будут пристально вглядываться в мелькающие в кадре фигуры, стараясь увидеть кого-то из родных. А теперь крупный план - синоним достоверности, основа, на которой строится музейное дело. Если бы думала иначе, наверное, занималась бы чем-то иным.

Часто приходилось отстаивать свою позицию?

Надежда Дида: Когда у предприятия появился новый собственник, назначенные руководители стали регулярно меняться и, приезжая, как правило, начинали с ревизии непрофильных активов. Однажды меня пригласили на аппаратное совещание в областное министерство культуры, предупредив: "Готовьте документы, забираем вас к себе". "И кто это придумал?" - поинтересовалась я. "Ваш директор", - ответили. "Неужели не рады? - спросил меня сам руководитель, когда я пришла к нему на разговор. - В государственной собственности будет проще, сейчас к музеям хорошо относятся".

Он искренне хотел сделать как лучше. Я же доказывала свою правоту: у вас, к примеру, есть старенькое фото вашей бабушки, все в трещинках и царапинах. Но не появится ведь из-за этого мысль дорисовать что-то, чтобы лучше смотрелось, тем более отдать на хранение соседу, как бы трудно вам при этом ни жилось.

И позже, когда заходила речь о переделках, говорила: "Вы придете, чтобы переформатировать музей, а я сяду перед входом на ступеньки, и вы через меня не перешагнете". Это хранилище прошлых событий создали почти 60 лет назад - первостроитель завода Василий Петрович Степанов со своими ветеранами. Музей по сути тот же семейный альбом, который ведется с начала 30-х годов, а хранить его доверили мне. Я не могу подвести.

Частные музеи теперь стараются переводить на самоокупаемость. Продаете билеты на экскурсии?

Надежда Дида: Мне ставили такую задачу - зарабатывать. Но я считаю: не должны музеи брать деньги, особенно корпоративные. За что? За то, что я рассказываю, как страну любить: не только березки целовать, но и трудиться на ее благо? Это ведь и цементирует нас, встраивая людей в контекст большой жизни.

Мы решили получить грант, чтобы переиздать книгу заводского историка Ноя Заржевского. В свое время он написал о героическом эпизоде, когда на реке Лене вставший лед сковал суда, доставлявшие в столицу Якутии продукты и топливо. Городу грозила зимняя блокада, но челябинские трактора пробились к нему с грузом сквозь тайгу в лютый мороз. Тот случай и забылся бы среди прочих, если бы не изыскания Заржевского, ставшие библиографической редкостью. Однако в комиссии, распределявшей гранты, вынесли вердикт: неэффективно. Если бы довелось, точно бы спросила: кто так решил, почему? Ведь речь идет о памяти не одного только предприятия - это память страны.

Помните героя фильма "Брат" Алексея Балабанова? Режиссер признавался: Данила Багров задумывался как отрицательный персонаж. Но его стали воспринимать российским Робин Гудом, близким миллионам людей. Не потому ли, что он вписался во временной континуум, выступив выразителем настроений общества. Он и сам, если помните, постоянно повторял: "Я узнал, что у меня есть огромная семья…" И далее: "Как же мне в краю родном не заботиться о нем?" Чувству локтя, причастности ко всему, что происходит, вовлеченности в глобальные процессы и учат музеи, а корпоративные - в особенности. Ведь историю пишут обычные люди, и биография каждого - один из ее штрихов. А какой она в конечном счете будет, зависит от того, что мы успеем сделать - каждый на своем месте.

Акцент

А почему бюст Ленина не убрали? Тоже сознательно?

Надежда Дида: Как-то приезжал к нам уже ставший знаменитым поэт-фронтовик Михаил Львов, начинавший в литобъединении предприятия. На творческой встрече он признался: если б можно было подойти к нашему ДК, дотронуться до него и услышать в ответ: "Я помню тебя, мальчик, здесь ты написал первые свои стихи". Как человек глубокий Михаил Давыдович наверняка знал: все мы возвращаемся, кто мысленно, а кто физически, туда, где все начиналось. Понимаете?

Расскажу вот о чем. В 1932-м группа интернациональных писателей, куда входили венгр Александр Барта, голландец Иев Ласт, американец Айзик Платнер и француз Луи Арагон, путешествовала по новостройкам Урала. В Челябинске их пригласили посмотреть, как проходят ночные смены бетонщиков. Что их поразило? В шум стройки вплеталось звучание духового оркестра, исполнявшего вальсы Штрауса. Луи Арагон впоследствии написал поэму "Вальс Челябтракторостроя":

"Льются звуки вальса старинного,

Что был любим господами.

В старину краснели невинно,

Коль встречались глаза с глазами.

Ритм другой, но то же звучание,

Он теперь "бостон", и не верится,

Что под вальс, не теряя дыхания,

Бетономешалка вертится".

А другой поэт наш земляк Константин Реут воскликнул:

"Строительство! Какой грозе так грохотать на полустанке?

Ты - изумительный музей, где первобытные землянки

Сменяет временный барак, кирпичный дом стеклом унизан.

И в небо, бросив флюгера, встает, как снежная гора,

Жилье времен социализма".

Я не хочу читать нудную лекцию о том, что из песни слов не выкинуть. Но вслушайтесь: они верили в то, что делали, и не похоже, чтобы в те годы это писали люди с рабским сознанием, правда?