Евгений Германович, когда заходит речь о путешествии по городу, начинаешь вспоминать истории прогулок в мировой литературе. Кто-то подумает о Гоголе, а кто-то - о джойсовском "Улиссе". А как это будет в вашем новом романе?
Евгений Водолазкин: Если искать какую-то аналогию, то точно не с "Улиссом" Джойса, к которому я, надо сказать, отношусь достаточно равнодушно. Нет, перемещения моего героя скорее в духе Гоголя. Обратите внимание: и его персонажи постоянно перемещались, и сам Николай Васильевич, словно чем-то или кем-то гонимый, странствовал, говоря словами Владимира Набокова, "по мелькающей Европе".
И ваш майор Чистов, путешествуя по Петербургу в гоголевском духе…
Евгений Водолазкин: … задумался над проблемой соотношения души и тела. Но помимо майора в романе есть особенный повествователь, лейтенант, который посещал литкружок Филиппа Семеновича Прохлады. Этот молодой следователь знает, что имя собственное надо чередовать с местоимением, что нужен портрет и пейзаж. У него хорошие школьные представления о литературе, он пытается писать, в частности, про то, как майор расследует убийство нейрофизиолога. Этот "мерцающий повествователь" передает позицию и слова героев, и в то же время разражается какими-то собственными соображениями. Майор даже замечает лейтенанту: "Иной раз вы мне кажетесь наивным, чтобы не сказать хуже, а иной раз в вас сквозит некая мудрость". А вот руководитель литкружка Филипп Семенович Прохлада отмечает литературные способности своего ученика, особенно строки, посвященные Петербургу…
Можно сказать, что город сам у вас - герой романа?
Евгений Водолазкин: Вообще Петербург у меня всегда присутствует в качестве отдельного героя. Заметьте: очень многие телевизионные детективы снимают в Петербурге - так же, как, кстати, не случайно европейские детективы зачастую снимают в Венеции. Эти города больше, чем просто локация. Они как бы транслируют: посмотрите, как, в сущности, жизнь хороша, как она умно и красиво задумывалась… Помнится, академик Александр Михайлович Панченко говорил: того, кто будет каждый день проходить мимо здания Эрмитажа, даже ни разу туда не заглянув, все равно это обязательно облагородит.
Под вашим героем машина проседает почти до земли - и вдруг этот тучный майор начинает размышлять "о соотношении тела и духа". Выглядит это гиперболой и парадоксом - но ведь это у вас не случайно?
Евгений Водолазкин: Безусловно, чрезмерной телесностью еще больше подчеркивается определенная душевная тонкость. Давно замечено, что в метафизических вещах очень многое работает на контрасте, или связано с ним. Допустим, у меня был опыт - в Германии я жил в коллегиуме от богословского факультета. Богословы думают о "вышняя", как сказали бы на церковнославянском. Но при этом у них была замечательная кухня. Люди, думающие о небесном, очень хорошо разбираются и в земном. И, кстати, Гамлет мыслился Шекспиром - тоже человеком тучным. В этом был эстетический протест драматурга против античной утонченности - но в результате образ становился, если и менее романтичным, то более сложным.
А что касается вашего майора полиции - на его раздумьях как-то сказывается общий метафизический или мистический контекст Петербурга?
Евгений Водолазкин: Михаил Шемякин однажды мне заметил: "Эти болота рождают какие-то испарения, которые благотворны для творчества". И я с ним совершенно согласен - в этом особенность Петербурга, его "болотные испарения" удивительно благотворны для всякого рода размышлений о сущем. Что и происходит с майором Чистовым. Он формулирует себе две задачи. Первая - найти убийцу нейрофизиолога, жившего на Бармалеевой улице. А вторая - если получится, ответить себе на вопрос о смысле жизни. И в конечном счете он приходит к тому, что в жизни связано абсолютно все. Все непременно - следствие чего-то.
И все-таки - зачем майору забивать себе голову мыслями о том, как "тело облекает душу"?
Евгений Водолазкин: Он чинил зубы и получил рентгенограмму своей челюсти. Есть такие аппараты, которые предпочитают широкий взгляд на вещи, - в результате пациент получает снимок не только челюсти, но и всего черепа. Я сам столкнулся с этим недавно - и признаюсь: увидеть, как ты будешь выглядеть лет через 50, - не самое приятное зрелище. Вот и на майора это произвело сильное впечатление - спровоцировав осознание собственной смертности.
Не поздновато ли - герой у вас уже не юноша?
Евгений Водолазкин: К каждому это приходит по-разному и в разное время. Я пережил такой экзистенциальный кризис в 13-14 лет. Я и до этого знал, что люди смертны, но как-то не соотносил с собой. А когда соотнес - из примерного отличника превратился в полную противоположность. Бросил все - учебу, английский, гимнастику, музыку: зачем, если в конечном счете всё бессмысленно. Так я маялся года полтора-два…
С родителями объясняться не пришлось?
Евгений Водолазкин: Во-первых, родителям иногда трудно объяснить, что творится на душе. А во-вторых, родители расстались, когда я был маленьким, и отца в каком-то смысле мне заменил кузен Петр - он старше на 11 лет. Кстати, благодаря ему пришел интерес к литературе - он учился в МГУ и конспектировал лекции замечательного литературоведа, толстоведа, профессора Эдуарда Григорьевича Бабаева, которые потом мне пересказывал. Так вот кузен предложил мне креститься - и это вывело меня из душевного кризиса. Лет в 16 я уже обрел какой-то якорь, который меня удерживал от слишком бурного плавания…
Я не очень люблю говорить на эту тему, слишком много спекулятивного вокруг нее, но когда меня спрашивают: "Вот вы, ученый, доктор наук, как же вы можете верить в Бога, в шесть дней сотворения мира и так далее?" - я отвечаю вопросом на вопрос: "А вы хотите, чтобы Моисей излагал истины людям в пустыне в терминах генетики или термодинамики?"… Это было знание, которое давалось раз и на все времена. Если так хочется все разложить по полочкам, можно считать, что шесть дней творения - это шесть эпох…
И все это имеет отношение к истории про майора Чистова?
Евгений Водолазкин: Да, об этом много говорится - о том, что мы все божественное вынесли за скобки, оставив в скобках только повседневную жизнь. Майора наставляют: ты должен закончить дело, ведь существуют сроки на всякое расследование. Он на это отвечает, что ему надо еще подумать о смысле жизни - расследовать проблему во всей ее сложности.
Откуда у вас взялся, для чего вам этот персонаж - полицейский, озабоченный вопросами бытия?
Евгений Водолазкин: Любой человек думает о смерти, это понятно. Но следователи по особо тяжким - уже в силу своей профессии стоят на границе жизни и смерти. Мне вообще симпатична фигура детектива - будь то Коломбо или Пуаро. Ведь сериалы про них смотрят не ради загадки преступления, там более, что все бывает ясно с самого начала, - нет, любят самих Коломбо актера Питера Фалька и Пуаро Дэвида Суше. Еще важный момент: детектив - единственный жанр литературы (и кино), где добро совершенно очевидным образом побеждает: убийца найден, воры разоблачены и так далее.
То есть сегодняшний всплеск популярности детективов и сказок оттого, что людям очень уж хочется верить в торжество справедливости?
Евгений Водолазкин: Вполне возможно. Но что касается сказок - они на самом деле зачастую жестоки и мрачны - если вспомнить собрания братьев Гримм или Афанасьева. Здесь скорее дело в нашей генетической памяти о магическом прошлом сказки. Вы обратили внимание на то, что, скажем, Толкиен в свое время был известен очень умеренно, и его "Властелину колец" не поклонялись, как сейчас. Это как раз оттого, что падение интереса к истинной вере компенсируется магизмом, и многим стало проще искать ответы на глобальные вопросы в том же "Властелине колец" или "Гарри Поттере".
Читаю в вашем романе фрагмент, посвященный 1960-м годам, - обращаю внимание на обилие деталей. И чувствую, как все эти подробности и мелочи как раз сильнее всего погружают в прошлое, приближают его. Мне почему-то вспомнились известные новгородские берестяные грамоты, на которых оставил каракули мальчик, живший в XIII веке. Наивные - а от них возникает чувство родства с той далекой жизнью.
Евгений Водолазкин: В литературоведении существует представление о том, что есть текст, состоящий из значимых слов и событий, а есть пробелы. Описывая свое утро, я опущу поход в ванную комнату хотя бы потому, что это неуместно в контексте рассказа. И вот мой майор Чистов выясняет, что эти "пробелы", повседневные "маленькие" дела и события и формируют человека.
Кстати, насчет Онфима - так звали автора рисунков на берестяных грамотах, - в Петербурге планируется выставка с провокативным названием: "Влияние мальчика Онфима на мировое искусство". Шутливая, но любопытная затея - когда неумелые рисунки маленького новгородца переплетаются с шедеврами, скажем, с "Сотворением Адама" Микеланджело. Вообще берестяные грамоты - потрясающий кладезь бытового русского языка. Допустим, 35-я грамота из Старой Руссы - это переписка двух братьев, живших в XII веке: один из них в конце приписывает известное матерное выражение, смысл которого - мол, Яков, брат, не выпендривайся, будь как все… Так что, конечно, читая такое, ощущаешь связь времен.
… А вот еще чего вы не успели прочитать в романе про майора Чистова - там есть один сюжет, связанный с "Иваном Ивановичем". Это ИИ, искусственный интеллект, без которого нельзя было обойтись.
Теперь понятно, что в романе не случайно убит именно нейрофизиолог…
Евгений Водолазкин: Конечно. Люди пытаются создать искусственный интеллект по образу и подобию мозга. Но те, кто имеет дело с Иваном Ивановичем, понимают в конце концов, что ему не хватает как раз тех самых "пробелов". Они вкладывали в него миллион фактов - но он не способен уловить запах, допустим, ночного костра. Или уют романтического ужина. Всё то, что не входит в учебники истории, но очень сильно влияет на человека.
То есть его, как одного известного литературного героя, не заставит ностальгировать о прошлом мимолетный аромат пирожного "мадлен"?
Евгений Водолазкин: В том-то и дело. Машина не может быть субъектом, поэтому у нее ни желаний, ни мечтаний, ни переживаний. Она способна лишь имитировать. Иван Иванович в день смерти нейрофизиолога говорит: "Мне кусок в рот не лезет". Полицейский недоумевает: "А вы разве едите? У вас же нет желудка!" На это Иван Иванович отвечает: "Да, но в подобных случаях принято это говорить". Человек создан по образу и подобию Божьему, и человеку свойственно творить. Искусственный интеллект может написать хороший сценарий сериала, допустим, но создать "Войну и мир" он не способен.
С Иваном Ивановичем более-менее понятно - а что касается вас: к чему вы, например, затеяли новый роман, что вы хотели сказать миру "Последним делом майора Чистова"?
Евгений Водолазкин: Что нет вещей, отделенных от каждого из нас китайской стеной. Что всё и все взаимосвязаны. Допустим, у меня описывается авария, и повествователь…
… Тот самый лейтенант из литстудии?
Евгений Водолазкин: Да, он задается вопросом: что же было причиной аварии. То ли в автоколонне водитель Сидоров предложил водителю Петрову выпить водки, потому что они думали, что к концу дня их уже никуда не пошлют. То ли все дело в пьянице-отце, в родителях Сидорова… Можно копать все глубже, до бесконечности, и в конце концов выяснить, что виноват Адам - не надо было есть яблоки там, где не положено.
Вторая идея - как раз о том, что искусственный интеллект никогда не сможет заменить человека, поскольку человека формирует не столько большая История, сколько малые, личные истории… Можно сказать, роман об этом. Но ведь в нем много и других смыслов, явных и скрытых. Писателю формулировать это неправильно, потому что произведение пишется прежде всего - чтобы выразить невыразимое. То, что поверх букв и слогов. То, что надо исследовать прежде всего в себе самих. Писатель как Адам, которому было позволено дать имена зверям в Эдемском саду.
Я бы сравнил работу над произведением с созданием глиняных кукол. Ждешь, когда они оживут, одухотворятся. Счастье - когда эти фигурки сами вдруг начинают двигаться, а ты за ними только следуешь, следя, чтобы они не увели тебя от главной мысли, ради которой все и затевалось.