Премия была учреждена в 2017 году Российским книжным союзом, министерством цифрового развития, правительством Иркутской области и государственной корпорацией "Ростех". Она вручается раз в два года. Как правило, лауреатов бывает трое.
В этом году премия проводит свой пятый сезон. В финал вышли десять авторов с книгами прозы: Александр Аннин "На сто первой версте", Надежда Горлова "Цыганкино кольцо, красная смальта", Анастасия Ермакова "Из-за елки выйдет медведь", Василий Киляков "Двое на всей земле", Наталья Короткова "Сердце-вещун", Владимир Личутин "Груманланы", Алексей Поселенов "Последнее лето", Александр Седалищев "Хозяйка таежной реки", Михаил Тарковский "42-й до востребования" и Вячеслав Щепоткин "Билет на поезд к вечной мерзлоте".
Будучи членом жюри, я не свободен в оценке каждого из этих писателей, пока не названы три лауреата. Но хочу сказать то, что мне кажется важным...
Имя Валентина Распутина, как и Василия Белова, Виктора Астафьева, Федора Абрамова, Евгения Носова, Владимира Солоухина и других писателей, связывают с явлением "деревенской прозы", заявившей о себе в конце 50-х - начале 60-х годов ХХ века и бывшей "мейнстримом" поздней советской и ранней постсоветской литературы на протяжении почти полувека.
Столь долгий период и не позволяет называть этот феномен течением, это именно явление. Течения долго не существуют. Они возникают внутри какой-то группы писателей, обычно выпускающих по этому поводу манифесты, недолго живут и относительно безболезненно умирают под натиском новых течений и манифестов.
С "деревенской прозой", "деревенщиками" было и есть иначе. Это явление возникло после окончания Великой Отечественной войны и было подготовлено другим явлением - "колхозным очерком" (Валентин Овечкин, Ефим Дорош, Александр Яшин, отчасти - Владимир Тендряков и еще ряд авторов).
Будем откровенны, в войне мы победили ценой жизни миллионов русских крестьян, мобилизованных из советских колхозов. Это они "три державы покорили", как поется в великой песне Матвея Блантера "Враги сожгли родную хату..." на стихотворение Михаила Исаковского. Но и те, кто возвращались домой, оказывались в том же полубесправном положении, в котором были до войны, - без паспортов и свободы выбора профессии. Это был вопиющий нравственный парадокс: люди, прошедшие пол-Европы до Берлина и Праги, многие орденоносцы (я лично видел боевые ордена своего деревенского дядьки, обычного колхозника) снова оказывались в крепостной зависимости от государства, одержавшего победу за их счет.
Сегодня нет смысла обсуждать экономическую целесообразность коллективизации 30-х годов, о которой написаны тысячи страниц литературы, начиная с "Поднятой целины" Михаила Шолохова и заканчивая произведениями Сергея Залыгина, Федора Абрамова, Бориса Можаева и других. Целесообразность, наверное, была. Без коллективизации не было бы индустриализации, а без нее не было бы Победы, ядерной бомбы и покорения космоса. Но закрыть глаза на вопиющий нравственный парадокс тоже было невозможно, и я считаю, что именно это и стало нервным центром "деревенской прозы".
Неслучайно, вручая в 2000 году литературную награду своего имени Валентину Распутину, Александр Солженицын заметил, что название "деревенщики", на его взгляд, неправильное. Правильней было бы называть их "нравственниками".
Этот нравственный парадокс спрятан в повести Василия Белова "Привычное дело". Там цепочка трагических обстоятельств. Главный герой, чтобы прокормить большую семью, берет временное открепление от колхоза и едет на шальные заработки, а его жена без хозяина дома надрывается и умирает. А виноватым оказывает он. Еще более хитро он упрятан в "Калине красной" Василия Шукшина: отсидев в тюрьме, бывший крестьянин Егор Прокудин выходит на свободу с паспортом - орлом и при деньгах.
Это я к тому, что "деревенская проза" возникла не просто так, не только ради каких-то литературных задач. Ее глубокая внутренняя цель была не в том, чтобы петь оды деревенским старухам и тесовым избам, а в том, чтобы показать, кто и что является становым хребтом нашего государства, за чей счет оно победило, от чего отталкивалась первая ракета, доставившая Гагарина в космос.
Наверное, "деревенщики" перегибали, приравнивая гибель русской деревни (а она действительно погибала в прежнем понимании этого слова) с гибелью мироздания. Но на то и писатели, чтобы находить символы там, где другие их не видят.
И "Прощание с Матерой" мы будем всегда читать со слезами под электрическим светом в том числе и от Ангарских ГЭС.
Но меня сегодня волнует другое. "Деревенская проза" еще жива? Во всяком случае умирать она не хочет. Нет в ней мудрой обреченности, которая была в старухе Анне из "Последнего срока" Валентина Распутина. И вот уже молодые писатели, живущие в разных городах России, Анастасия Астафьева, Наталья Мелёхина, Максим Васюнов, Артем Попов выпускают манифест "Новой волны деревенской прозы", а затем и первый коллективный сборник "Новоселы".
Это весьма отрадное явление. Но явление ли?
Или вслед за манифестом и краткосрочным течением схлынет и эта волна? В чем ее внутренний импульс? Что такое современная деревня, и стоит ли она большой литературы? Я не знаю.
