Конечно, есть исключения. Свою дебютную вещь "Детство" Лев Толстой написал рано - в возрасте 24 лет, а "Отрочество" - в 26.
Но "Детские годы Багрова-внука" С. Т. Аксаков выпустил отдельным изданием, когда ему было 67 лет, незадолго до смерти. Автобиографическая повесть "Детство Тёмы" Н. Г. Гарина-Михайловского, кстати, незаслуженно забытая, была опубликована, когда ее автор отметил свое сорокалетие.
Только в 45-летнем возрасте Максим Горький приступил к написанию своего "Детства", вспомнив события более чем тридцатилетней давности.
Тридцать семь лет было другому Толстому, Алексею Николаевичу, когда он закончил "Детство Никиты". К тому времени он пережил революцию, участие в Белом движении и находился в эмиграции.
Иван Бунин начал публиковать роман "Жизнь Арсеньева" в возрасте 57 лет, а отдельное издание вышло, когда автору было уже 60.
Иван Шмелев "Лето Господне" писал долго, с 1927 по 1948 годы. Когда начинал, ему было 54 года, а когда закончил - 75 лет.
Когда Владимир Набоков впервые издал "Другие берега", которые начинаются с повествования о его детстве в России, ему было 55 лет.
По-видимому, что-то должно произойти в сознании и психологии писателя, прежде чем он начнет ностальгировать по своим детским и отроческим годам.
В журнале "Знамя" и только что отдельным изданием в АСТ ("Редакция Елены Шубиной") вышел роман Сергея Шаргунова "Попович". Я не собираюсь скороспело прописывать автора в вышеназванный ряд, но любопытно, что "Поповича" Сергей Шаргунов написал, именно перешагнув 45-летний рубеж жизни.
Казалось бы, он совсем недавно числился по разряду молодых писателей и самых молодых политиков. Но выходит роман "1993", экранизированный Александром Велединским, затем книга о Валентине Катаеве (сейчас готовится к выходу биография Юрия Казакова), и лишь тогда появляется "Попович" - вещь очевидно автобиографического характера. Хотя, возможно, автор будет от этого открещиваться и утверждать, что это именно роман, а не автобиография.
Безусловно, это не чистая автобиография. Целый ряд событий в романе, вероятно, вымышленные. Время действия смещено, как минимум, на десятилетие вперед. Во времена детства автора, родившегося в 1980 году, еще не были в ходу сотовые телефоны, не было никаких мессенджеров, и вообще это только заря русского интернета. Я не знаю, насколько достоверны и автобиографичны странствия юного героя на Донбасс, но донецкие события случились, когда автору было уже хорошо за тридцать. Насколько мне известно, у Шаргунова нет младшего брата, а у героя "Поповича" Луки Артоболевского он есть и занимает в романе важное место.
И все же предположить, что сын известного московского священника отца Александра Шаргунова написал роман "Попович" на исключительно вымышленном материале, было бы довольно странно.
Это о 1993 годе мог написать кто-то другой. Да, собственно, о событиях вокруг Белого дома и писали уже - от Сергея Есина ("Затмение Марса") до Леонида Юзефовича ("Журавли и карлики"). Но "Поповича" мог написать только Шаргунов.
Вещь глубоко интимная, исповедальная, пронзительная, местами шокирующая и даже, наверное, скандальная ввиду щепетильности поднятой темы. Но, ручаюсь, это лучшее, что на сегодняшний день написал Сергей Шаргунов, и в дальнейшем ему будет трудно преодолеть эту планку.
Я думаю, где-то глубоко в основе всех автобиографических произведений о детстве и отрочестве лежит евангельская притча о возвращении блудного сына. Нужно прожить серьезный период жизни и многое претерпеть, прежде чем вернуться памятью во времена детства. В романе Шаргунова эта великая притча лежит даже не в глубине, а на поверхности.
После бунта против отца и всей семьи, после скитаний по Донбассу и Забайкалью Лука Артоболевский буквально возвращается к отцу и просит у него прощения. Эта сцена, совпадающая с Рождеством, наверное, самая сильная в этом романе. Причем сила ее идет именно от того, что герой возвращается в отчий дом абсолютно лишенным всякой силы, утративший гордость, слабый, голодный, в каких-то чужих обносках. Он, в общем-то, жалок, тем более, что его претензии к деспотическому семейному воспитанию не изжиты, и в глубине души бунт продолжает тлеть и наверняка еще разгорится.
Но эта слабость и есть признак возрождения.
Где блудному сыну преклонить свою главу, как не в доме отца и матери? Куда вернуться?
Он может сколько угодно спорить и с отцом, и, главное, с самим собой, но черного кобеля не отмоешь до бела. Попович, он и в Африке попович.
Я прочитал роман на одном дыхании, хотя наверняка он писался трудно и с большими внутренними сомнениями. Не знаю, как воспримут этот роман люди воцерковленные, а тем паче - церковные.
Но на мой светский взгляд это на сегодняшний день самый сильный и проникновенный роман-воспитания, причем воспитания в церковной семье.
И это настолько важная тема, что уже она одна заслуживает того, чтобы роман был внимательно прочитан.