Академик бросает вызов
Среди героев ваших книг - крупнейшие общественные и политические деятели СССР и новой России: Сталин, Хрущев, Брежнев, Андропов, Ельцин, Путин, Медведев. С некоторыми из них вы общались лично. И все же два человека из тех, о ком вы писали, - Сахаров и Солженицын, еще и часть жизни вашей и вашего брата Жореса. Это самые известные фигуры в протестном движении СССР и новой России. Согласитесь, ли вы с тем, что таких фигур, при всей их неоднозначности сегодня в России нет?
Рой Медведев: Это так на самом деле. Когда я вспоминаю о том времени и тех людях, с которыми мне приходилось общаться, то понимаю, что для меня и моего брата Жореса - эти времена не только предмет исторического исследования, но, прежде всего, часть нашей непростой жизни. Все, что происходило в те годы, отразилось на наших личных судьбах. Движение, в котором мы участвовали, получило не очень удачное, на мой взгляд, определение. Его назвали "диссидентским". Но в это движение входили очень разные люди, ими не руководил единый центр, и цели они, в общем-то, ставили разные, добивались этих целей различными методами. Лично для меня определяющим в те годы являлась борьба за свободу информации, открытость источников. Сахаров и Солженицын влияли на нас, но и мы влияли на них. В своих воспоминаниях Андрей Дмитриевич пишет о влиянии на него "братьев Медведевых, особенно Роя Медведева". О том, как Сахаров пришел в протестное движение, чем он там занимался писали очень много. Часто авторами публикаций были люди, которые наблюдали эти процессы со стороны, их воспоминания несли в себе субъективный характер. Мне же пришлось это видеть совсем рядом, вблизи.
С Андреем Дмитриевичем я познакомился в 1967 году. Трижды Герой Социалистического Труда, лауреат всех известных премий, академик был тогда совершенно засекреченной персоной. Мало кто знал о том, чем занимался "отец" советской ядерной бомбы. Мне и моему брату Жоресу он стал известен как человек, который резко выступил против лысенковских "новаций" в биологической науке, поддержал классическую генетику. Тогда же он заинтересовался моей рукописи "К суду истории" о проблемах сталинизма. Андрей Дмитриевич пригласил меня к себе домой. Он жил рядом с институтом атомной энергии, ныне это Курчатовский центр. Хорошо помню нашу первую встречу, его огромную, неухоженную квартиру. Очень много книг лежало на полках в беспорядке, старый продавленный диван, такая же мебель, простой стол. Разительное отличие от антикварных квартир других светил советской науки того периода, где мне доводилось бывать. Да и сам хозяин был одет весьма скромно, если не сказать больше. Поношенный свитер с прорехами на локтях, на рубашке не хватало пуговиц. Уже с первых встреч (а в последующие недели и месяцы мы встречались довольно часто) я понял, чем это можно объяснить. Андрей Сахаров много лет, практически всю сознательную жизнь жил в совершенно особой изолированной среде. Здесь главным была работа, а о событиях в стране, о жизни советских людей, даже истории СССР в своем большинстве ученые-атомщики знали очень мало. Их заботливо, иногда бесцеремонно отгораживали от реальной жизни советских людей. Но не будем забывать и то, что закрытые атомные города, где Сахаров провел большую часть жизни, являлись "хозяйством Лаврентия Берии". Они строились и обслуживались зэками. Не мог Сахаров этого не знать и не видеть. Познакомившись с академиком, я по просьбе Андрея Дмитриевича начал его приобщать к так называемому "самиздату". Это были не публиковавшиеся в СССР книги матери Василия Аксенова - Евгении Гинзбург "Крутой маршрут" о ее жизни в сталинских лагерях, Александра Солженицына "В круге первом", рассказы Варлама Шаламова, статьи известного диссидента генерала Петра Григоренко. Для Сахарова это был новый, совершенно неизвестный ему мир. Как-то он признался мне, что порой испытывал от этого потрясение, не спал ночами.
Следует понимать, что довольно скоро у академика Сахарова появилось желание высказать свои взгляды. И эти взгляды вступали в серьезное противоречие с официальной политикой государства.
Рой Медведев: Это было неминуемо. Первым серьезным его публичным выступлением, хотя и для ограниченного круга людей, стала работа "Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе". Рукопись многократно размножалась, пошла по рукам, чему не препятствовал сам Сахаров, а потом ее стали зачитывать по Би-Би-Си. Это был сугубо "сахаровский" взгляд на советскую действительность, в котором были и глубокие идеи, и наивные, как мне показалось, рассуждения человека образованного, но далекого от большой политики. Но главное, это были оригинальные, искренние и свежие мысли. Для узкого диссидентского круга это стало серьезным событием. Против сталинизма, за настоящую демократию впервые выступала столь значительная, обласканная государством личность. Власти, разумеется, не могли не беспокоиться возможностью появления в протестном движении такой фигуры. Тогда же, как мне рассказывал сам Сахаров, на него попытался воздействовать Юрий Андропов, который обратился к другому светилу атомпрома академику Юлию Харитону с просьбой "повлиять" на Андрея Дмитриевича. Не получилось и государство отреагировало. Осенью 1968 года академика отстранили от секретных работ, и он уже никогда не возвращался на атомные объекты. Однако, и это важно подчеркнуть, никаких репрессий в его адрес не последовало.
Эти события совпали с тяжелой утратой в жизни Сахарова. Скончалась его жена - Клавдия Алексеевна, и он тяжело переживал потерю. Я убежден, что это печальное событие повлияло решающим образом на всю его жизнь и судьбу, можно сказать, роковым образом. Тогда же он послушался чьего-то, как я считаю, не очень умного совета и перечислил все свои сбережения в Красный Крест, а также на улучшение питания в московских детских садах. По тем временам 140 тысяч рублей для частного лица были очень большой суммой, практически это было все, что заработал академик за свою жизнь. Но в масштабах проблем, которые он хотел решить, конечно же, ничтожной, ничего не значащей величиной. Никто не придал значения этому благородному движению души и его не поблагодарил.
К этому времени относится история с заключением в психиатрическую клинику вашего брата.
Рой Медведев: Власти считали Жореса одним из главных своих врагов. Его неожиданно и с применением силы поместили в Калужскую психиатрическую больницу. Это была попытка дискредитировать и заставить замолчать автора острых публикаций о судьбе советской науки, страдающей от цензуры и произвола властей. Подчеркну, что Жорес был участником Великой Отечественной войны, раненым на фронте. По нынешним временам я бы оценил его публикации как безобидные. На его защиту поднялись очень серьезные люди. Благодаря усилиям Сахарова, академика Капицы, писателей Твардовского, Каверина, Тендрякова, Дудинцева и других моего брата удалось освободить. Позже он был лишен советского гражданства, жил в Лондоне.
Андрей Дмитриевич все больше увлекался правозащитной деятельностью, включился в борьбу за права крымских татар, советских немцев, свободу эмиграции евреев. Все это были острые, болезненные для властей темы. Становился настоящим оппозиционером. Тогда же он попытался довести свои взгляды до руководства страны. Но его попытки встретиться с Брежневым, Косыгиным, чтобы изложить свои взгляды, ни к чему не привели. Сахарова перестал принимать даже президент Академии наук СССР Мстислав Келдыш.
В архивах Сахаровского фонда мне показывали ответ Н. Хрущева на письмо Сахарова с просьбой прекратить испытания ядерного оружия. Никита Сергеевич ответил на одном из закрытых совещаний: "Я получил записку от академика Сахарова. Сахаров, не пытайтесь диктовать нам, политикам, что нам делать. Я был бы последний слюнтяй, а не Председатель Совета Министров, если бы слушался таких, как Сахаров".
Друзья Андрея Дмитриевича считают, что резкие изменения в его жизни, оппозиционный настрой в определенной мере связаны с личными проблемами.
Рой Медведев: В 1971 году на 50-летнем юбилее Сахарова в его квартире мы познакомились с энергичной женщиной - Еленой Боннэр, которая уверенно распоряжалась его хозяйством. Через несколько месяцев, зная, что телефон академика прослушивается, я приехал к нему без предупреждения и застал дома дочь Любу и сына Диму, которому было всего 12 лет. Мне сказали, что отец с ними больше не живет. Андрей Дмитриевич переехал к Боннэр, у которой было двое своих детей и больная мать. Дети Сахарова остались вдвоем в огромной академической квартире и чувствовали себя не лучшим образом.
Работая в "Комсомольской правде, мне не раз приходилось общаться с Андреем Дмитриевичем, в том числе на съездах народных депутатов, других мероприятиях. Иногда это были достаточно камерные встречи. Как правило, он был доступен и доброжелателен к любому, кто обращался к нему. Но только при условии, что академик был один. Если рядом оказывалась Елена Боннэр, то великого ученого и гуманиста становилось откровенно жалко, а окружающие испытывали неловкость. Вы понимаете, о чем я говорю?
Рой Медведев: Я вас понимаю. В небольшой двухкомнатной квартире Боннэр на улице Чкалова, где я навещал Андрея Дмитриевича, проживало тогда шесть человек. Были люди, с восторгом вспоминавшие о скромности Сахарова, в частности о том, как он подогревал огурцы и помидоры на крышке чайника. Видел я и то, как он после ухода многочисленных и ежедневных гостей послушно и неумело перемывал сваленную в кучу грязную посуду. У академика в этом доме не было даже своего стола. Елена Георгиевна Боннэр обладала многими достоинствами, как подруга и соратница Сахарова, но я бы не назвал ее спокойной и мягкой женщиной, внимательной женой и хорошей хозяйкой. Мне, например, она жаловалась, что он мало зарабатывает. Помню характерную фразу, сопровождаемую странным жестом: "С ним и юбки новой не купишь!". Приходилось видеть, как ее дочь Татьяна, не стесняясь гостей, разговаривала с академиком раздраженно, а подчас и откровенно грубо. Это шокировало всех, кто бывал в этом доме. Однажды один из гостей, известный диссидент, отвел в сторону Татьяну и пообещал "набить ей морду", если она будет так общаться с Андреем Дмитриевичем.
Елена Боннэр активно участвовала во всех разговорах и не останавливалась в полемике перед весьма резкими выражениями и характеристиками. Сахаров все дальше и дальше уходил от своих соратников, в том числе и от меня. Влияние Елены Боннэр становилось всеобъемлющим.
Правильно ли будет сказать, что великий ученый и мужественный диссидент в общественной жизни и быту был человеком наивным, не приспособленным к житейским проблемам? Пока была жива его первая жена - Клавдия Алексеевна, никаких бытовых проблем у него не возникало.
Рой Медведев: Да, это так, и его наивность определялась при первой же встрече. Но по-другому и быть не могло, так сложилась его жизнь. Начальное образование он получил дома, в школу пошел с седьмого класса. Еще, будучи аспирантом, попал в узкий круг сверхзасекреченных лиц, занятых атомным проектом. Как и коллеги жил на всем готовом в абсолютно изолированном коллективе, всегда и всюду сопровождался охраной.
Не получилось ли так, что после смерти Сахарова память о нем оказалась приватизированной одним человеком? В своих воспоминаниях он сам писал: "Я, к сожалению, в личной жизни часто уходил от трудных и острых вопросов, в разрешении которых я чувствовал себя бессильным, как бы оберегал себя от этого, выбирал линию наименьшего сопротивления. Но с другой стороны, вероятно, мало что мог сделать в этих казавшихся неразрешимыми личных делах, а устраняясь от них, все же смог быть активным в жизни в целом". Ведь у него от первого брака были две дочери и сын. Где они? Никто не знает.
Рой Медведев: Что же получилось? Он их фактически бросил, перешел жить к Боннэр. К тому времени у него не было средств достойно содержать две семьи. Как-то Сахаров мне говорил: "Я даю сыну 70 рублей в месяц". Старшая дочь к тому времени была замужем, младшая получала стипендию и жила на эти деньги. 70 рублей для десятиклассника - это очень маленькая сумма. Достаточно сказать, что мальчик завтракал и обедал у соседей, академической семьи. Жизнь этих детей не сложилась. Они даже не могут делиться воспоминаниями о жизни отца, эту жизнь они не знают. И это ответственность Сахарова. Ведь за судьбу детей отвечает отец.
Андрей Дмитриевич приезжал ко мне дважды - и оба раз с Боннэр. Хочу сказать (и не я один этому свидетель), что она не давала возможности нормально с ним общаться. Несмотря на то, что Сахаров сидел рядом, от их имени говорила в основном она. Получается, что он с этим примирился.
Здоровье Сахарова погубили нелепые, глупые голодовки по незначительным, несущественным и совсем непонятным поводам. Связано это было с проблемами Боннэр, ее родственников. А ведь академик был человеком слабого здоровья. У него диагностировали лейкемию в начальной стадии - результат участия в испытаниях ядерного оружия, были проблемы с сердцем. Хочу вам рассказать, что когда он работал в атомном ведомстве, то в период эпидемий гриппа власти его изолировали, не допуская никаких контактов - так тщательно берегли здоровье. Елена Георгиевна начала его возить на различные процессы, где судили диссидентов, в том числе далеко за пределы Москвы - в Сибирь, за Урал. Он оказался вовлечен в конфликты, а то и драки с милицией. В то же время многие из тех, кто начинал с Сахаровым заниматься диссидентским движением, были Боннэр достаточно бесцеремонно отодвинуты. Так, познакомил Андрея Дмитриевича с Боннэр известный в те годы правозащитник Валерий Чалидзе. Однако став женой Сахарова, Боннэр отодвинула от академика и его.
После смерти Сахарова вышло несколько томов его мемуаров, отредактированных Еленой Боннэр. Некоторые из очень известных соратников академика говорили мне о позднейшей редакции некоторых его мыслей.
Рой Медведев: Я могу сказать, что эпизоды, о которых я знал и в которых участвовал, изложены некорректно.
Почему боялись Сахарова?
Заместитель министра иностранных дел СССР Анатолий Ковалев, друживший с Андроповым, вспоминал, что, внимательно изучая предложения диссидентов, Андропов в личных беседах соглашался частично с ними, полагал, что стране нужны серьезные реформы. Но при этом говорил, что, дескать, рано еще поднимать кардинальные вопросы о переменах, которых справедливо требует Сахаров. Насколько в этом был искренен Андропов?
Рой Медведев: Я думаю, что он говорил то, о чем думал. И такого рода высказываний у него было много. Об этом же вспоминал генерал КГБ Вячеслав Кеворков. Главную опасность для существования СССР Андропов видел в бедности страны, нищете провинции. С этим нельзя не согласиться. После венгерских событий 1956 года, непосредственным свидетелем которых он был, Андропов опасался массовых народных выступлений. Будучи самым информированным человеком в стране, он понимал, что многие сограждане недовольны положением вещей. И в этом он видел главную опасность, а не в происках империализма. В советском обществе не было прочных гарантий безопасности - довольного народа. Андропов, в отличие от Брежнева, осознавал бедность людей и проблемы, которые это порождает. Брежнев благодушно и с удовлетворением отмечал: "Люди не живут на одну зарплату".
Вы хорошо знали, одно время тесно общались с Александром Солженицыным и Андреем Сахаровым. Однажды вы назвали их "пророками". Означает ли это, что вы имели в виду тех самых пророков, к голосам которых равнодушны в их Отечестве?
Рой Медведев: Я назвал их пророками с некоторой долей условности. Оба они в определенный момент жизни почувствовали себя в этом качестве. Особенно это относится к Солженицыну. Я скажу больше. Александр Исаевич (и я наблюдал это вблизи) на определенном этапе почувствовал себя мессией. Он писал о том, что считает себя "орудием в руках Бога". Это было его мировосприятием.
Но и Сахаров к тому времени, когда мы не были близки, начал писать Конституцию некоего объединенного государства, куда, по его мысли, должны были войти СССР, Европа, Азия. Сахаров совершенно искренне представлял себя учителем человечества.
После 1986 года он ездил по всему миру, его охотно принимали главы государств и правительств, другие знаменитые люди. Любопытна история его встречи с отцом американской ядерной бомбы Эдвардом Теллером. Знаменитый американский ученый праздновал свой юбилей в Вашингтоне, на который пригласил около 200 человек. Сахаров, узнав об этом и не имея приглашения, тем не менее, туда пришел и попросил Теллера о встрече. В разгар торжества они уединились и общались полчаса. Позже в своих воспоминаниях Теллер, не назвав предмета разговора, писал о "требованиях" Сахарова к нему.
В последнее время появилось много рассекреченных документов, как партийного аппарата, так и КГБ. Они свидетельствуют о том, что в этих структурах серьезно относились к Сахарову - оппозиционеру, не один раз пытались его "перевоспитать".
Рой Медведев: В разные годы это пытались сделать такие величины, как академик Харитон, президент Академии наук СССР Келдыш, министр среднего машиностроения Славский. Дважды с ним беседовал по телефону всесильный и всемогущий председатель КГБ Андропов. Заместитель министра иностранных дел СССР Ковалев приводит слова Андропова на вопрос о том, почему нельзя выпустить Сахарова за границу. "Потому что у него "золотые" мозги, редкие в мире, может быть, на Западе и нет таких".
Практически всю свою сознательную жизнь Сахаров находился под плотным колпаком советских спецслужб. Сначала как обладатель больших секретов, а затем как противник существующего режима. Достаточно сказать, что сохранились акты об уничтожении в 1991 году свыше 500(!) томов оперативных разработок КГБ по делу Сахарова.
В последнее время об Андрее Дмитриевиче Сахарове мало кто вспоминает. От Солженицына остались книги, они вошли в нашу историю. Умная и заботливая жена бережно сохранила его творческое наследие, в школьные учебники были включены его произведения. Что нам осталось от Сахарова помимо ядерной бомбы?
Рой Медведев: Андрей Сахаров оставил нам благородный пример человека, который, обладая всеми возможными наградами государства, обласканный и вознесенный на все возможные вершины, поднялся на протест. Великий ученый примкнул к диссидентам и стал по зову сердца флагом этого движения. Происходило это от искреннего и наивного желания навести в стране порядок. Он никогда не выстраивал никакой стратегии, был далек от тактических решений, а бескомпромиссно шел напролом.
Осталось ли от него наследие? Но ведь Сахаров не был писателем, не был мыслителем. Он сам как-то мне говорил, что собрал под одной крышей много идей западных мыслителей. Владение английским языком помогло ему читать многие труды в подлиннике. Идея конвергенции, о которой он много писал, не была оригинальной. Первым об этом сказал русский ученый Питирим Сорокин, высланный из СССР в 1922-м году. Идея смешанного общества и сегодня существует. Тот же Китай идет по этому пути. Все взгляды, которые ему казались интересными, он объединил в свою работу. Но она была оригинальной, и он был человеком со свежей мыслью, умел на любую проблему посмотреть по-особому. Он никогда не выступал в роли ученика и всегда был готов поспорить.
Андрей Дмитриевич Сахаров оставил благородный пример, но нет такого понятия - продолжатели, наследники его дела. В истории протестного движения 1960-1970-х годов он, без сомнения, останется.
Все протесты Андрея Сахарова носили характер достаточно неконфликтный, спокойный. Оставаясь человеком твердых убеждений, он не был организатором протестного движения, борцом-революционером. Скорее знаменем, символом оппозиции. Сегодня у оппозиции такого символа нет. Но это уже другой разговор.