Родился будущий лейб-медик императорской семьи 8 июня 1865 года в Царском Селе, окончил свой земной путь 17 июля 1918-го, в подвале Ипатьевского дома, в Екатеринбурге, вместе со своими царственными пациентами - семьей Николая II.
За черточкой между датой рождения и датой смерти - путь человека, которому "Бог дал счастливый характер и по нему послал жизнь" - так оценивал себя сам Евгений Боткин. Хотя и трагедий в его жизни хватало: ранняя смерть матери, смерть первенца, уход жены из семьи, смерть еще одного сына... Жизнь, наполненная служением людям, жизнь, ставшая житием святого.
Сегодня мы поговорим про один очень характерный эпизод из яркой биографии Боткина. Удивительную историю про то, как Господь оберегал святого врача, рассказал сам Евгений Сергеевич в книге "Свет и тени Русско-японской войны 1904-1905 годов", составленной из его писем к жене.
С началом Русско-японской войны Евгений Боткин отправился в действующую армию добровольцем, оставив любимую жену и четверых малолетних детей - старшему десять, младшей не было и пяти. И хотя по должности Евгений Сергеевич был организатором, приходилось ему бывать и на передовой, помогая раненым прямо на поле боя. И произошедший с ним там эпизод интересен тем, что он поможет нам приоткрыть завесу над самыми таинственными явлениями нашей жизни. Есть ли в судьбе человека предопределенность? Что такое случай? А судьба? Да и сама жизнь? Цепь случайностей? Или чей-то высокий замысел о нас, который мы должны распознать и осуществить? Что в человеке самое ценное? Что надо сохранить любой ценой? И, наконец, как победить в себе страх?
Вопросы эти принципиально важны, поэтому давайте вчитаемся в книгу Евгения Боткина "Свет и тени Русско-японской войны 1904-1905 годов".
"Снаряды свистели уже надо мной и со злобой ударяли в близлежащую гору, разрываясь совсем близко от всей удалявшейся по лощинке группы людей, - так начинает Евгений Боткин повествование об этом поразительном происшествии. - Я собирался тоже спускаться, когда ко мне подошел солдатик и сказал, что он ранен. Я перевязал его и хотел приказать нести его на носилках, но он решительно отказался, заявляя, что носилки могут понадобиться более тяжело раненым... Он смущался, как оставит батарею: он - единственный фельдшер, и без него некому будет перевязывать раненых. Это был перст Божий, который и решил мой день.
- Иди спокойно, - сказал я ему, - я останусь за тебя.
Я взял его санитарную сумку и пошел дальше на гору, где на склоне и сел около носилок. Санитаров не было - они находились в лощинке под горой... Снаряды продолжали свистеть надо мной, разрываясь на клочки, а иные, кроме того, выбрасывая множество пуль... Многие падали на соседнюю горку, где стояла 4-я, почему-то особенно ненавистная японцам, батарея. Они осыпали ее с остервенением, и часто я с ужасом думал, что, когда дым рассеется, я увижу разбитые орудия и всех людей ее убитыми. И этот страх за других, ужас перед разрушительным действием этой подлой шрапнели составлял действительную тяжесть моего сиденья.
За себя я не боялся: никогда еще я не ощущал в такой мере силу своей веры. Я был совершенно убежден, что как ни велик риск, которому я подвергался, я не буду убит, если Бог того не пожелает, а если пожелает, - на то Его святая воля...
Я не дразнил судьбы, не стоял около орудий, чтобы не мешать стрелявшим, но я сознавал, что нужен, и это сознание делало мне мое положение приятным...
Санитары, разбежавшиеся было по нижним склонам горы, видя меня на их месте, все подобрались ко мне и расположились около носилок, но когда осколком шрапнели и камнями у меня опрокинуло ведро с водой, прорвало носилки и забросило их на одного из санитаров, они окончательно спустились вниз и только из-под горы посматривали, цел ли я после особенно сильных и близких ударов".
Обратите внимание, насколько спокойно и буднично Боткин рассказывает о достаточно опасной ситуации: осколки шрапнели и камни перевернули ведро рядом с ним, не задев его самого, причем мощь удара была такова, что шрапнель и камни порвали носилки и забросили их на санитара! Но наш святой будто и не удивляется произошедшему. С доброй иронией описывает он реакцию свидетелей чуда.
- Сидит, - говорили санитары про Боткина, - курит и смеется.
"Смеяться, положим, было нечему, - продолжал рассказ Боткин, - но я улыбался им, когда они посматривали на меня. Один из батарейных санитаров... смотрел на меня, смотрел, наконец, выполз и сел подле. Жаль ли ему стало видеть меня одиноким, совестно ли, что они покинули меня, или мое место ему казалось заколдованным, - уж не знаю. Он оказался, как и вся батарея, первый раз в бою, и мы повели с ним беседу на тему о воле Божьей...".
Боткин и здесь не изменяет своей сдержанной и чуть ироничной манере рассказа, но согласитесь, есть что-то эпическое в ситуации, когда два русских человека - врач и санитар, сидят под прямым обстрелом врага и рассуждают о воле Божьей. О том, что даже волос с головы человека не упадет без воли Творца. И что страх уже не имеет над тобой власти, если ты это знаешь.
И тут принципиально важный момент, ради которого мы и вспомнили сегодня фронтовой эпизод из жизни святого. Через столетье, зная в подробностях, что произошло с врачом царской семьи в июле 1918 года, можно ответить на вопрос, который мне встретился в комментариях под публикацией книги "Свет и тени Русско-японской войны 1904-1905 годов" в Сети.
"Какой во всем этом смысл, - удивлялся наш современник, подписавшийся Skeptik, - ваш бог зачем-то сначала сберег Боткина в 1905 году, но потом убил его в 1918-м! Да так, что и следов не осталось". И дальше скептический грамотей цитирует воспоминания организатора убийства царской семьи Я. М. Юровского о том, что Боткин умер не сразу - "пришлось пристреливать". И что тело святого было уничтожено - кислотой. Так, что от него ничего и не осталось: была найдена лишь маленькая щеточка для бороды и усов, которую Боткин всегда носил с собой, его искусственная челюсть и сломанное пенсне. Вот и все. "И в чем тут воля божья? Где логика?" - заканчивал свой пост Skeptik.
А действительно, где? В последнем письме брату Евгений Боткин писал: "Надеждой себя не балую, иллюзиями не убаюкиваюсь и неприкрашенной действительности смотрю прямо в глаза... Меня поддерживает убеждение, что "претерпевший до конца спасется" и сознание, что я остаюсь верным принципам выпуска (Императорской военно-медицинской академии. - М.Г.)1889 года. Если вера без дел мертва, то дела без веры могут существовать, и если у кого-то из нас к делам присоединится и вера, то это лишь по особой к нему милости Божьей... Это оправдывает и последнее мое решение, когда я не поколебался покинуть своих детей круглыми сиротами, чтобы исполнить свой врачебный долг до конца, как Авраам не поколебался по требованию Бога принести ему в жертву своего единственного сына".
Сейчас уже точно известно, что после падения монархии Евгений Сергеевич не просто добровольно последовал с царской семьей в ссылку в Тобольск, а потом в Екатеринбург. Как сообщает Иоганн Мейер, австрийский солдат, перешедший на сторону большевиков, Боткину предлагали уехать из Екатеринбурга, сулили клинику в Москве. То есть Евгений Сергеевич один из всех заключенных дома особого назначения точно знал о скорой казни. Знал, имел возможность выбора. И все же выбрал не жизнь и клинику в Москве, а что? Долг перед теми, кому присягнул, и смерть?
Да нет же. Не так. Долг, любовь к ближнему и жизнь. Жизнь по главной заповеди Христа - заповеди любви: "Сия есть заповедь Моя, да любите друг друга, как Я возлюбил вас. Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих". А еще как человек верующих Боткин знал и другие слова Христа: "Не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более того, кто может и душу, и тело погубить в геенне". И именно бессмертная душа и есть то нетленное, несжигаемое никакой кислотой, неподвластное времени и, несмотря ни на что, святым спасенное. Душа - самое ценное в человеке, главное - ее сохранить.
Автору можно написать на адрес: pisma-maria@mail.ru или ВКонтакте Марии Городовой