С 1968 года в Елабуге проводятся Дни памяти поэта - каждый год сюда съезжаются ее поклонники и почитатели. И в этом году здесь пройдет панихида в Покровском соборе в память о Цветаевой и членах ее семьи. После возложения цветов к могиле - чтение стихов в Поэтической беседке Литмузея.
Чуть позже в сентябре в Елабуге откроются масштабные международные Цветаевские чтения, завершит которые традиционный, двадцать четвертый Цветаевский костер. Подобные "костры" пошли повсюду с октября 1986 года после первого - в подмосковной Тарусе. Вот и теперь пройдут в разные дни: кроме Елабуги - и в саратовском Балаково, и в башкирском селе Усть-Ивановское, и в подмосковном Болшеве.
Простое словосочетание - Цветаевский костер - приобрело особое значение. В чем его тайна? А за ним - не мрак, а свет и цвет.
Так что - ничего случайного.
Поэт Марина ЦветаеваОб этом и поговорим с читателем "РГ" в день памяти поэта.
Какие краски и зачем нужны были в Цветаевском костре?
* * *
Сама Цветаева и есть костер - стихов, событий и чувств. Кто-то ищет в ее биографии игривые, как лоскуты, подробности. Но в ней вся пестрота - иллюзия. Красок немного, но при этом каждая чиста, точна (само)убийственно.
Кажется, все еще помнят, с чего, собственно, Цветаева и началась: "Красною кистью рябина зажглась. Падали листья. Я родилась".
Главных цветов у нее явно семь. Красный, черный, белый, зеленый, серебристый, синий и серый. Все прочие - редкость.
Краски она слышит, как мысли и звуки видит: "Голос из темноты - луч", "Мысль у меня в мозгу - вроде чертежа".
Одно с другим взаимосвязано, одного не бывает без другого, сразу - все: "Никогда не наслаждаюсь только глазом, только слухом". И оттого - "ласкает глаз", "приятные краски", этого нет, сразу провал в восторг или грусть".
Она говорит: "В воинах мне мешает война, в моряках - море, в священниках - Бог, в любовниках - любовь". Если продолжить этот ряд - и в звуках мешают звуки, и в красках мешают краски, в красном - красное, в черном - черное. Все, что кажется очевидным, все, что вроде бы на поверхности, лишь прячет суть.
Тех, кому суть не нужна, - множество, они были, есть и будут есть. "Что для таких господ - закат или рассвет? Глотатели пустот, читатели газет". Цветаева - отдельна от них, как всегда от всех - от белоэмигрантов при белоэмигрантах, от красноармейцев при красноармейцах, даже от мужа, который то ли с теми, то ли с этими. Белое у нее белее обычного, как красное - краснее, цвета резче, контрастнее, а может, и точнее, чем они есть на самом деле.
Черное, белое
Любовь у Цветаевой всегда черно-белая. Странно, кажется. Ятаган, огонь - но черно-белая, контрастная. "Ты привыкла: хозяйку в снег, а сама на ее постели! А в дому моем был твой век - с черной лестницы, в черном теле". Или - "…Но, всех перелюбя, быть может, я в тот черный день очнусь - белей тебя!"
Как отдельный роман читаются ее "Сводные тетради" - перед возвращением из эмиграции в Москву Цветаева переписывала, сводила старые дневники, оставляя в Париже все, что везти с собой было нельзя. Так вот, эти "Сводные тетради" куда увлекательнее множества толкований о Цветаевой: приспособлена ли она к бытовой жизни, искусна ли в любви, коллекционировала ли возлюбленных для поддержания своего поэтического тонуса и т.д. Она и писала Пастернаку: не слушайте, мол, про меня всякую всячину, "если Вам что-нибудь о моей жизни нужно знать - сама расскажу".
Вот здесь ее жизнь, как она есть, из лоскутов, восторгов и трагедий. Безумные вспышки любви к Пастернаку, Рильке, к кому-то еще без разбору, к неведомому студенту Родзевичу - буря чувств.
Вперемешку с дикой нищетой, любовью-нелюбовью к мужу, записями дочки Али (Ариадны) и сына Мура (Георгия), письмами, черновиками. И все - нараспашку, на разрыв. Иногда и не поймешь, зачем, с чего - вот так остро и резко?
Цветаева старательно обозначает цвета тетрадей: вот "зебра" - зеленая с черным, вот черная с белой наклейкой, черная без наклейки, рыжая, а вот последняя без цвета - толстая, клеенчатая, трепаная.
"Вы прелестно целуете (уничтожьте мои письма!)… как человек, который хочет пить - и не сразу", - издателю Вишняку. И тут же разбирает по косточкам Тезея или Ифигению в Авлиде.
"Сейчас, идя по лесу, я думала: - а откуда же: сделай мне больно! - этот вечный вопль души в любви. Вопль, надежда, жажда". А следом - наброски "Поэмы Горы", "Поэмы Конца". Тут же и сын Мур рассуждает: если есть композитор Прокофьев - должно быть и про сахар.
Признания Пастернаку, "моя душа теряет голову". Долго рассуждает, почему сына назвала не Борисом. И переходит к поэме "Крысолов". И разъедает себя: почему не любят, как всех? Ответ она знает: потому что не такая, как все ("плоха для мужчин - хороша для Бога"). Но все равно кругами ходит.
Все влюбленности обрываются, открывая ей всякий раз во всяком - "чары чуждости". События слетают, как платье с плеч: "...задумалась, загляделась, а оно - скользнуло и вот - кружком, как пес, у моих ног: жизнь".
Один, кому верна Цветаева и кто (она-то знает) верен ей: Пушкин. И тут опять - черное и белое. Пушкин у нее всегда - негр. А встретила внучку Пушкина, г-жу Розенмайер: она "белобрысая - белорыбица - альбиноска, страшно-постная и скучная".
Между Цветаевой-женщиной и Пушкиным-мужчиной вообще никого быть не должно: она, внучка священника села Талиц, - подтверждение того, что Пушкин жив, а никчемная г-жа Розенмайер - "живое доказательство, что умер". ("Как Пушкин мог любить Гончарову - куклу?"). Но предел мечтаний Цветаевой - не любовницей Пушкину быть, а няней. "Ибо никому, никогда, с такой щемящей нежностью: "Подруга дней моих суровых, голубка дряхлая моя".
И снова и снова - вопрос: "Почему люди (мужчины) меня не любили?". И бесконечная потребность быть любимой и влюбленной - как нерешаемая дилемма: "Любя другого, презираю (теряю) себя, будучи любимой другим - презираю (теряю) его". Черное - белое, белое - черное.
Синее, зеленое
"Все мои квартиры были трущобы - зеленые". Рассуждения о том, насколько Цветаева была не приспособлена к жизни бытовой, даже если и верны, - не имеют смысла. Мыть посуду и полы жизнь все равно заставляла. В обстоятельствах жизни была чудовищная несправедливость, но деваться ей было некуда. "Не могу сказать, что не хочу готовить обеда, могу только сказать, что, пока готовлю обед, страстно хочу писать стихи. Только потому обед и сварен".
Цвет ее детской любви - к "зеленой актрисе из Виндзорских проказниц, зеленой кукле в Пассаже - с муфтой". Но все перевернулось, жизнь, страна, судьба, и зеленый стал цветом мучительной неизбежности, как кастрюля и тряпка. Хотя куклы ее тревожат по-прежнему - кукла Гончарова вместо нее живой. Вторичная Ева вместо первозданной Лилит. "Попытка ревности" известна: "Как живется вам с трухой гипсовой? (…) Как живется вам с сто-тысячной - вам, познавшему Лилит!".
И в письме Пастернаку: "Твоя тоска по мне - тоска Адама по Лилит, по - первой и нечислящейся. (Отсюда моя ненависть к Еве!)".
Ревность рассудочна, мысли зелены и сини. "Самозамыкание круга. Из сини Руси - домой: в огнь синь". И следом - недоумение о времени: "Ушло слово грех (понятие Бог). Оно заменено словом вред. Грешник. Вредитель… Грешника Бог судит и прощает. Вредителя общество не судит, а осуждает (упраздняет, изымает)".
И следом еще - подросток Мур вдруг приходит в ярость от ее стихов: "Небо - синей знамени, сосны - пучки пламени…" - Синее знамя? Синих знамен нет… Пучки пламени? Но ведь сосны - зеленые… У Вас белая горячка: синее знамя, красные сосны, зеленый змей, белый слон. Вы - сумасшедшая! Для кого Вы пишете? Для одной себя".
Сыну она прощала все. Стоить ли нам судить безжалостность подростка - тем более что всех их, и Цветаеву, и ее мужа Сергея Эфрона, и сына Георгия, ждал такой незаслуженный, жестокий финал. Выжила в мясорубке только дочь Ариадна, отсидевшая ни за что много лет в лагерях.
Серое, красное, серебристое
Время у Цветаевой все жестче: "рожь, ложь и нож". От красной рябины лишь отсветы: "Лес - красноват, день - сине-сер. Двадцать солдат. Один офицер". Все остальное - серое, даже если "луч серебристый пронзил облака". Реки стонут, "посерев от боли".
Героиня "Повести о Сонечке" вспоминает стихи: "Серый ослик твой ступает прямо, не страшны ему ни бездна, ни река. Милая Рождественская Дама, увези меня с собою в облака".
И у серых крыс, и у серых жителей Гаммельна в цветаевском "Крысолове" одни тупики соблазнов и иллюзий - утопических, либеральных, шовинистических. И уже саму Цветаеву - с ее "ненакрашенностью лица, и седостью волос, и огромностью башмаков, и нешелковостью и даже нешерстяностью (не говорю уже о немодности!) одежд" ждет одна лишь безысходность. "Было во всем этом что-то настолько серьезное - и странное - и должное (сужденное)…"
Ей не было 49, когда она повесилась в Елабуге. Еще в эмиграции в рассказе "Хлыстовки" она написала, что хочет лежать на кладбище в Тарусе, "в одной из тех могил с серебряным голубем, где растет самая красная и крупная земляника".
В стихах последних лет она просила о народе, который любила: "Бог! Если ты и сам - такой - народ моей любви не со святыми упокой - с живыми оживи!".
В предсмертной записке попросила о себе: "Не похороните живой! Хорошенько проверьте".
Где могила Цветаевой - неизвестно. Отпели ее полвека спустя после кончины, в 1991-м (благословил патриарх Алексий II), в московском храме Вознесения Господня у Никитских ворот.
Цветной отрывок из "Повести о Сонечке"
"У Сонечки была своя нянька - Марьюшка. "Замуж буду выходить - с желтым сундуком - в приданое". (…) Я этой Марьюшки ни разу, за всю мою дружбу с Сонечкой, не видала - потому что она всегда стояла в очереди: за воблой, за постным маслом и еще за одной вещью (…).
Однажды стук в дверь. Открываю. Черное, от глаз, лицо - и уже с порога.
- Марина! Случилась ужасная вещь. В моей комнате поселился гроб.
- Что-о-о?
- А вот - слушайте. Моя Марьюшка где-то прослышала, что выдают гроба - да - самые настоящие гроба (пауза) - ну, для покойников - потому что ведь сейчас это - роскошь (…).
Вот и ходила - каждый день ходила, выхаживала - приказчик, наконец, терпение потерял: - Да скоро ли ты, бабка, помрешь, чтоб к нам за гробом не таскаться? Раньше, бабка, помрешь, чем гроб выдадим - и тому подобные любезности, ну, а она - твердая: "Обешшано - так обешшано, я от своего не отступлюсь". И ходит, и ходит.
И, наконец, нынче приходит - есть! Да, да, по тридцатому талону карточки широкого потребления. "Ну, дождалась, бабка, своего счастья?" - и ставит ей на середину лавки - голубой. "Ну-ка примерь, уместишься в нем со всеми своими косточками?" - "Умещусь-то умещусь, говорю, да только не в энтом".
"Как это еще - не в энтом?" - "Так, говорю, потому что энтот - голубой, мужеский, а я - девица, мне розовый полагается. Так уж вы мне, будьте добры, розовенький, - потому что голубого не надо нипочем". (…)
Тут он на меня - ногами как затопочет: "Бери, чертова девица, что дают - да проваливай, а то беду сделаю! Сейчас, орет, Революция, великое сотрясение, мушшин от женщин не разбирают, особенно - покойников... Бери, бери, говорю, а то энтим самым предметом угроблю!" - да как замахнется на меня - гробовой крышечкой-то! Стыд, страм, солдаты вокруг - гогочут, пальцами - тычут. (…) Придется мне успокоиться в мужском голубом".
И теперь, Марина, он у меня в комнате. (…)
Так и стоит. (Пауза.) - Я наверное, все-таки, когда-нибудь к нему - привыкну".
Напоследок от Цветаевой - еще стихи красного цвета Пунша
Психея
- Пунш и полночь. Пунш - и Пушкин,
- Пунш - и пенковая трубка
- Пышущая. Пунш - и лепет
- Бальных башмачков по хриплым
- Половицам. И - как призрак -
- В полукруге арки - птицей -
- Бабочкой ночной - Психея!
- Шепот: "Вы еще не спите?
- Я - проститься?" Взор потуплен.
- (Может быть, прощенья просит
- За грядущие проказы
- Этой ночи?) Каждый пальчик
- Ручек, павших Вам на плечи,
- Каждый перл на шейке плавной
- По сто раз перецелован.
- И на цыпочках - как пери! -
- Пируэтом - привиденьем -
- Выпорхнула. - Пунш - и полночь.
- Вновь впорхнула: "Что за память!
- Позабыла опахало!
- Опоздаю? В первой паре
- Полонеза?" - Плащ накинув
- На одно плечо - покорно -
- Под руку поэт - Психею
- По трепещущим ступенькам
- Провожает. Лапки в плед ей
- Сам укутал, волчью полость
- Сам запахивает? - "С Богом!"
- А Психея,
- К спутнице припав - слепому
- Пугалу в чепце - трепещет:
- Не прожег ли ей перчатку
- Пылкий поцелуй арапа?
- Пунш и полночь. Пунш и пепла
- Ниспаденье на персидский
- Палевый халат - и платья
- Бального пустая пена
- В пыльном зеркале?
(Начало марта 1920)