Новости

30.09.2014 17:34
Рубрика: Культура

В Александринке поставили "Теллурию" Владимира Сорокина

Спектакль по свежему роману Владимира Сорокина - первая авторская работа Марата Гацалова на Новой сцене Александринки, пост худрука которой он получил год назад. Все это время Гацалов занимался широким лабораторным "строительством". Замечательна небывалая краткость дистанции между выходом книжки в свет и постановкой. В ситуации, когда театр вдруг снова стал местом дискуссии, а не просто культурного досуга, выбрать в афишу резонансную "Теллурию" - значит подбросить в топку дров.

Если 50-главный роман Сорокина представляет собой многожанровый коллаж текстов, стилизующих самые разные роды и виды письменной и устной речи, то пространство спектакля - это зеркальная бесконечность, множащая в своих коридорах артиста, объекты и зрителя. Сидя на одном из черных стульев, под разным углом расставленных внутри круга, ты способен увидеть только фрагмент заплутавшей в зеркалах "реальности". Так и сорокинский читатель блуждает по дивной Теллурии с неутоленной жаждой отгадать секрет ее совершенства, натыкаясь на одну подмену за другой, пока не упрется в финальный гимн природе. Сделав спектакль "в расфокусе", демонстративно отказавшись от перфектности и предпочтя ей неумолимую центробежность, режиссер воплотил идею полураспада, столь важную для Сорокина и - шире говоря - для времени, в котором мы живем.

Порядок, которого то и дело взыскуют герои "Теллурии", связывая его с сильной государственной рукой, нарушен настолько, что взбесился сам язык. Для Сорокина это не новость, театр же пытался решить этот принципиальный для автора вопрос по-разному: Лев Додин в "Клаустрофобии" (новелла "Пельмени", МДТ, 1994) исследовал психофизику бытовой агрессии; Андрей Могучий в "Не-Гамлете" ("Приют комедианта", 2005) - игровую зону коммуникативных ритуалов; Алвис Херманис в "Лед". Коллективное чтение с помощью воображения в Риге" (Новый Рижский театр, 2005) визуализировал разрыв между словом и тем, что оно описывает; Константин Богомолов в "Льде" (Национальный театр, Варшава, 2013) заставил слышать красоту текста и последовательно реконструировал технику сакрального действа, описанного в нем.

Гацалов же сочиняет адекватный писательской технологии театральный ответ, но располагает его в пространстве коммуникативном: как и через что зритель/читатель вступает в связь с романом? И потому театр у него тоже "съезжает с катушек": актриса Мария Зимина, читая монолог ее высочества Татьяны, ищущей секс-приключений в подворотнях российского захолустья, запинается, смеется красивым смехом и переспрашивает невидимого режиссера: "Кстати, говорить нехорошее слово или нет?" Семен Сытник, которому достался сюжет про 47-летнего педофила, в финале протестует: "Да не буду я это говорить". Игорь Волков, в своей органике растворяющий шутовской сорокинский пафос, подбадривает партнершу: "Все хорошо, только не части". Кое-что на ходу решают пересказать, кое-что обещают сократить к следующему разу. Разомкнув структуру театра вовне, к зрителю, режиссер заодно разрушает и связи внутри текста, притесняя властное эго автора - не зря тут поедают торт в виде головы, аккуратной черничной бородкой напоминающей гладкое лицо Сорокина.

Нарушение конвенций и есть главный принцип гацаловской "Теллурии": как бы самопальные причиндалы к костюмам, не споротые с пиджаков фирменные бирки (художник по костюмам - Леша Лобанов), падающий на телеведущего задник, который ему приходится держать, открытость внутренней репетиционной кухни обнажают главный принцип "просвещенного Средневековья", в котором живут герои "Теллурии", - помесь "своей", хтонической доморощенности и футуристических гаджетов. В том же качестве работает и породистая фактура и манера речи актеров Александринки - ведь произносят они текст, в котором среди прочих стилизован интеллигентский "аристократизм" классического русского романа. Режиссер исследует мутанта в самых разных его проявлениях, и в этом тотальном для спектакля стремлении чрезвычайно близок к карнавальной, состоящей сплошь из мнимостей, сорокинской действительности.

Зато упоение теллуровым гвоздем - вбив его в голову, герои "Теллурии" обретают истинную гармонию, - словно изъято Гацаловым из обращения. На его месте - речи во славу государства, которые Александр Лушин на молитвенный манер читает с ноутбука, самодельные стихи "мурло, мурло по всей земле" и пробежки по кругу с выкриками "За царствие Божие внутри нас", "за свет в конце туннеля", "за ТВЦ и РПЦ". Иронически снижая то, что у Сорокина обладает мощным зарядом издевательской, но вдохновенной патетики, театр отчетливо проявляет сопротивляемость, герметичность этого текста по отношению к любому насилию. Кристально выразителен Сорокин только в аудиофрагментах, как в том, где голос Татьяны - Марии Зиминой звучит контрапунктом к видео, на котором под "капающий" саунд Владимира Раннева ласкает себя накрашенная женщина в силиконовой маске, черном парике и красных шортах поверх сетчатых колготок. Момент театральной суггестии - а у Гацалова есть редкая способность ее добиваться - перемежается с открытым приемом голого не-театра, в котором включен дежурный свет (свет для спектакля делала Жаклин Собишевски, работавшая с Гжегожем Яжиной), актеры говорят нормальными голосами, а зрители вынуждены смотреть друг другу в глаза.

На задней обложке серо-зеркального буклета "Теллурии", собравшего фрагменты бесед Льва Рубинштейна и Глеба Морева, статьи Льва Данилкина (где он, между прочим, опровергает отношение к роману как к предостерегающей антиутопии), - кусающая себя за хвост змея. В знаковой системе спектакля (кажется, что Гацалов не намеревался идти по этому, уже не актуальному для театра пути, но - опять знаки) есть плоские, словно приготовленные для анимации фигурки с рогатыми черепами вместо голов, безглазые куклы в окошках видео-домов, заставки с титрами "2-я серия", "5-я", "12-ая" (видеохудожники Антон Яхонтов и Юрий Дидевич); есть эхо рассыпающихся на кусочки эрзацев человеческой речи, которую стилизуют на разный манер, - короче говоря, лабиринт множащих друг друга реальностей, кусающих друг друга за хвост. Писатель Сорокин в своем пастише нигилистичен ко всему: к вкусившей теллура государственной власти и к оппозиции в лице толстого Поэта Поэтовича Гражданинова, к "культурному" прошлому, в котором были "маленькие, бодрые, похожие на школьников правители, летавшие к журавлям" (прекрасное камео Игоря Волкова), и к "дикому" настоящему. Единственной и последней "скрепой" этой расслоившейся реальности остался русский язык, спазмами которого он заворожен. А режиссер Гацалов вместо языка испытывает на прочность коммуникативные границы театра - как делал это на разном, в том числе и современном, материале, пока не наткнулся на сверкающий теллуров гвоздь. Дело не в том, что гвоздь сильнее театра - просто это не тот материал, который при атаке на него дает третий смысл. Он вне контакта, этот собор, залитый лунным сиянием.

Культура Театр Драматический театр