Ведь взятие Бастилии - это всемирный символ разрушения тюрьмы, символ свободы.
Без всяких натяжек, это был большой русский поэт. Его еще ранние стихи оценили такие мастера, как Арсений Тарковский, Белла Ахмадулина, Андрей Вознесенский, Евгений Евтушенко.
Еще Игорь был переводчиком английских поэтов конца XVIII - первой половины XIX века Самюэля Кольриджа и Уильяма Вордсворта. Эти переводы высоко ценил один из самых авторитетных переводчиков английской поэзии Григорий Кружков.
И еще блестящий эссеист, автор книги статей, изданной в издательстве ОГИ, "О поэзии и поэтах".
Сегодня мне, конечно, лестно думать, что я не просто дружил с Игорем, но был, возможно, его самым близким другом вместе с нынешним директором Государственного литературного музея Дмитрием Баком.
В предисловии к посмертной книге стихотворений Игоря Меламеда "Арфа серафима", которую составлял Максим Амелин, Дмитрий Бак писал: "Земное бытие поэта Игоря Меламеда завершено. Осмысление его поэтической работы только начинается..."
Сегодня странно вспоминать, что впервые я увидел и познакомился с Игорем под Волоколамском, "на картошке", куда нас, первокурсников Литературного института, отправили в сентябре 1981 года. Об этой "картошке", только первокурсников МГУ, замечательно написал в своем романе "Душа моя Павел" Алексей Варламов.
Игорь был... смешной. Трудно было догадаться, что перед тобой Поэт. В его внешности не было ничего "поэтического". Тучный, с ранними залысинами, в массивных очках, в какой-то нелепой фуражке, он вышагивал по волоколамским полям в телогрейке "комиссарской" походкой и был полностью погружен в себя. Мы, высокомерные первокурсники ЛИТа, над ним посмеивались.
Но однажды попросили его прочитать свои стихи...
"Это все - от русской прозы: / Ледяные ребра крыш. / Ночь, крещенские морозы / Да предутренняя тишь. // От поэзии российской / Только песня ямщика, / Только иней на ресницах / Да румянец на щеках".
Он родился во Львове в 1961 году в рабочей еврейской семье. Отец был типографским наборщиком. Игорь учился в Черновицком университете, но бросил его и поступил в Литературный институт в семинар Евгения Винокурова. Мы жили с ним в одной комнате в общежитии на улице Добролюбова. Сегодня я горжусь тем, что первым читал стихи Игоря, написанные в Литинституте.
Однажды он положил мне на стол листок бумаги:
"И опять приникаю я к ней ненасытно. / Этой музыки теплая, спелая мякоть. / Когда слушаю Шуберта - плакать не стыдно. / Когда слушаю Моцарта - стыдно не плакать. // В этой сказке, в ее тридевятом моцарстве, / позабыв о своем непробудном мытарстве, / моя бедная мама идет молодою, / и сидят мотыльки у нее на ладонях".
Позже Игорь напишет о своем отце:
"Не плачь, не мучайся - ведь эта ночь пуста. / Но жить научимся мы с чистого листа. / Во сне безоблачном, в беспамятстве, отец, / трехлетним мальчиком я стану наконец. / В блаженном сне еще не смыслю ничего. / Мне вяжут варежки из шарфа твоего..."
Помните у Давида Самойлова:
"Я - маленький, горло в ангине. / За окнами падает снег. / И папа поет мне: "Как ныне / сбирается вещий Олег..."?
Уже в середине 80-х Игорь написал стихотворение, которое я часто про себя цитирую, потому что в нем высказано то, что мы боимся про себя говорить, а должны.
"Душа моя, со мной ли ты еще? / Спросонок вздрогну - ты еще со мною. / Как холодно тебе, как горячо / под смертной оболочкою земною..."
Стихотворение заканчивалось такими строками: "Но если нет возвратного пути, / то, уходя к неведомой отчизне, / душа моя, за все меня прости, / что сделал я с тобою в этой жизни".
Свои самые сильные стихи Игорь написал, когда получил тяжелую травму позвоночника и был сначала прикован к больничной постели, а потом жизнь его была ограничена стенами городской квартиры.
Цикл его больничных стихотворений - это высочайший пример русской поэзии, где стерты границы между поэзией и прозой, между стихами и жизнью.
"Полутемная больница. / Медсестер пустые лица. / Санитаров пьяный бред. / Инвалидам сладко спится: / никому из них не снится / переломанный хребет. / Кружит девушка в коляске. / Ей, мужской не знавшей ласки, / хоть собой и хороша, / все бы, глупой, строить глазки, / выпавшей, как в страшной сказке, / со второго этажа. / Слёз непролитые реки / здесь взорвать должны бы веки / бедных юношей, но вот / странный, жуткий смех калеки, / затвердившего навеки / непристойный анекдот".
Страшные стихи!
Но на какой высокой, одновременно и поэтической, и христианской ноте они заканчиваются:
"Боже праведный и славный, / если только разум здрав мой, / просьбу выполни мою: / всем разбитым смертной травмой / дай удел посмертный равный / - посели в Своем раю. // Исцеляющим составом / проведи по их суставам. / Не подвергни их суду. / Всем им, правым и неправым, / босиком по вечным травам / дай гулять в Твоем саду".
Он никогда не писал стихи просто для того, чтобы писать стихи, а так работают большинство стихотворцев. Хорошие стихи, плохие... Лучше, хуже... Так они соревнуются в своем ремесле.
В каждом стихотворении Игоря отражалась, преломлялась жизнь, мироздание. Думаю, поэтому они и останутся навсегда.
Вечная память!
