В разговоре Сергей Шаргунов раскрывает, как рождался его роман "Попович", почему он выбрал ракурс юности для разговора о вере и традициях и как в книге сплетаются личный опыт, наблюдения и художественный вымысел.
Сергей, вы рассказывали, что идея романа "Попович" возникла после знакомства с книгой Лори Манчестер "Поповичи в миру". А чем эта книга вас зацепила, учитывая ваш личный опыт?
Сергей Шаргунов: Меня вдохновила сама попытка осмыслить судьбы поповичей как особого явления. В книге подводится своего рода итог, выявляется общая черта, объединяющая разных поповичей. Их роднит нечто вроде мессианства.
Кстати, есть еще интересная работа на эту тему - книга Марии Свешниковой "Отцы и дети: откровенные рассказы детей священников". Это тоже любопытный труд - по сути, серия очерков-интервью.
Из всех этих материалов постепенно рождалась рефлексия: а кто вообще такой попович? Прочитав книгу Манчестер, я понял, что мне есть что сказать на эту тему. Сначала хотел написать расширенное эссе, потом написал рассказ "Поповичи"- он вышел в "Новом мире". А позже задумался: а не рассказать ли о молодом герое, о его становлении и о том, как он разрывается между двумя средами?
В 18 - 20 лет так непросто понять, куда двигаться и какой путь считать своим. Как вы пришли к жанру романа взросления: это был осознанный выбор, чтобы поговорить о вере, традициях и свободе выбора?
Сергей Шаргунов: Мне показалось, что именно через историю юного героя можно ярко показать конфликт разных жизненных укладов. Молодой человек в романе выступает тайным рассказчиком и очевидцем: многое увидено его глазами, так лучше раскрывается закрытая церковная среда. К тому же взросление и становление личности - удачный ракурс, чтобы показать на стыке разные миры. Острый взгляд юности ценен для литературы, поэтому у меня не возникало сомнений в таком выборе. Роман писался долго, и мне хотелось, чтобы он был про наши дни со всеми приметами времени: от гаджетов до ЕГЭ.
Для большинства читателей повседневная жизнь семьи священника и церковного прихода - нечто неведомое. Роман получился довольно смелым - в нем откровенно показана "приходская кухня". Не боялись, что такой подход к теме вызовет недопонимание воцерковленных читателей?
Сергей Шаргунов: Книга, безусловно, находится в зоне риска - как и положено литературе. При желании можно придраться. Но ведь так было и с "Воскресением" Толстого, и с "Братьями Карамазовыми" Достоевского. Разные реакции, наверное, как раз признак того, что книга живая. Часто читатели оказываются в плену кинематографических представлений о литературе: им хочется, чтобы все было разложено по полочкам. От книги ждут не столько отражения логики жизни, сколько определенной нравоучительности - неважно, в какую сторону.
Именно в полутонах кроется гораздо больше важного, чем в готовых схемах. Мне хотелось быть максимально искренним - без оглядки на любых "запретителей" и "ревнителей", что слева, что справа. Просто описать то, каким мне видится настоящее.
Как раз это ощущение настоящего и влюбило в этот роман многих читателей. Тем не менее некоторые обратили внимание на "избыточную откровенность" о пубертатном периоде главного героя. Почему вам было важно уделить этому внимание в романе?
Сергей Шаргунов: Как мне кажется, эти сцены остаются достаточно целомудренными. При этом эрос - важнейшая сторона жизни, и мне интересно об этом писать. В романе взросления тема влечений и первых переживаний особенно значима. Для меня важна исповедальность: мотивы прощения и раскаяния так или иначе звучат в каждой главе. А темы исповеди и стыда в литературе затрагиваются очень редко и хотелось поговорить об этом. Но при этом соблюсти баланс: соединить откровенность с чувством меры.
Ваш роман сравнивают с культовым романом взросления "Над пропастью во ржи" Сэлинджера. История Холдена Колфилда в свое время подвергалась запретам за чрезмерную откровенность.
Сергей Шаргунов: Честно говоря, когда я писал, Сэлинджер мне совсем не приходил на ум. А потом все стали проводить эти параллели. Наверное, какие-то отголоски все же крутились где-то в подсознании.
Мне хотелось показать подвижничество людей церкви и их особую странность - и в смысле "необычности", и в смысле "странничества" - путь человека. Важно было передать красоту литургики, поэзию церковнославянского языка, таинственность духовного мира. Показать сакральное время, которое будто остановилось. Поэтому мне так дороги сцены с описанием служб.
Мне ближе другие ориентиры: Лесков, "Лето Господне" Ивана Шмелева, чеховские образы ("Архиерей", "Студент"), проза Бунина. На меня влияли и Катаев, и Казаков - пусть они и не сосредотачивались на церковной жизни. В романе особую роль играет поэтика русской жизни - через пространство и путешествия. Поездки Луки на юг и на север - не просто перемещения, а самостоятельные сюжетные линии, наполненные внутренним смыслом.
Но главное действие разворачивается внутри самого героя. И для меня принципиально было избежать его шаблонной арки: незавершенность пути Луки кажется мне честной и правдивой. Собственно, об этом и Евангелие: о вечном распутье.
Финал открытый, мы расстаемся с Лукой, когда он что-то пишет и слушает пластинку группы "Кино", звучат строки Цоя: "Видели ночь, гуляли всю ночь//До утра-а-а-а…"
Сергей Шаргунов: Я порой шучу про возможное продолжение, оно могло бы стать настоящей бомбой: новые искушения и испытания для Луки, история про Луку в монастыре. Несмотря на акварельность и недосказанность, в романе и так сказано очень многое, пожалуй, все, что я хотел. В процессе работы я убирал целые главы - в том числе со смысловыми разговорами с отцом.
Говоря об образах родителей, нельзя не отметить, что роман затрагивает вечную тему отцов и детей. Лука произносит горькие слова: "Мне мою жизнь навязали. Если бы у меня были нормальные родители, ничего бы не случилось". Эта фраза звучит как крик подростка, которому не оставили права на собственный выбор. Удалось ли вам в романе показать путь от этого упрека к пониманию между поколениями? И что для вас как автора означает "правильная" родительская позиция: где заканчивается забота и начинается авторитарность взрослого?
Сергей Шаргунов: Если бы родители были бы более сговорчивыми, возможно, Лука бы не решился и на свои путешествия, и не устремлялся на филфак, и не хотел бы стать писателем. Это тонкая тема. Как мы знаем, все семьи - причем без исключения - несчастны по-своему. Конечно, это в том числе история про пережим, про властвование.
Для Луки родители предстают как единое целое - тут нет исключительно негативного оттенка. Перед ним - любящие друг друга. Лука пытается угадать, какие отношения связывают родителей, но этот мир отчасти закрыт даже для него. При этом оба - и отец, и мать - выступают для героя как наставники. Подобную картину я нередко наблюдал в церковных семьях. Кроме того, важную роль играет образ бабушки - она восполняет то, чего Луке не хватает в отношениях с мамой.
Как воспитывать детей? Полагаю, через любовь и на собственном примере. А если этот пример - необычный?
Это не вопрос исключительно поповичей. В семье певцов, писателей, ученых, политиков, бизнесменов давление тоже может быть неизбежным. Можно вспомнить, к примеру, книгу "Похороните меня за плинтусом": многое в ней обусловлено именно тем, что речь идет о талантливых, ярких людях. Стал бы сюжет развиваться так же, если бы герои не были киношниками? Большой вопрос.
Во второй части романа особенно ощутимо разочарование Луки: он сбегает, но в итоге приходит к тому, что его так не устраивало. Часто в критических моментах люди ищут опору в вере. А что становится для вашего героя настоящей опорой, той самой "почвой", которая не дает сломаться?
Сергей Шаргунов: Прежде всего опорой для Луки становится возвращение к своим, возвращение в родной дом. К финалу романа повзрослели все - не только Лука, но и его родители. Они по-прежнему со своими сложностями, со своим кредо, но в них появляется больше мягкости. При этом и сам Лука отчасти начинает относиться к родителям с новым чувством - где-то даже по отечески, со снисхождением и пониманием. В этом и раскрывается правда жизни: отношения не становятся идеальными, но становятся глубже.
Я очень люблю своего Луку - он трогательный, искренний, мятущийся.
Каким и должен быть подросток.
Сергей Шаргунов: Испытания сделали всех персонажей чуть мудрее, чуть человечнее. Думаю, теперь родители будут больше прислушиваться к сыну, перестанут так сильно его неволить.
Забавно, что некоторые читатели не видят в книге ни одного положительного героя. Думаю, дело в том, что таким читателям чужда самокритика: ведь в каждом человеке намешано разное. Для меня важнее всего человеческое - слабости, заблуждения, противоречия. Можно было ярко высветить какие-то пороки современного общества или острые проблемы внутри церкви, но мне хотелось действовать тоньше - показать все на полутонах, создать объемную, многогранную картину. В романе есть и милосердие, и искренность, и самоотверженность, но они не выпячиваются, не подаются нарочито, назидательно.
Конечно, я переживаю за Луку - каким он станет. Иногда шучу, что Лука пришлет свой рассказ в журнал "Юность", а письмо упадет в спам, и из гордости он больше ничего не станет отправлять. Так что состоится ли он как автор - этого я до конца не знаю. В этом смысле мой собственный путь был другим: я всегда был более напористым, да и семья у меня иная. Хотя многое в романе все же взято из наблюдений за жизнью.
Роман "Попович", пожалуй, идеальный пример того, как личный опыт перерос не в автофикшн, а в настоящий Большой роман.
Сергей Шаргунов: Сложно подсчитать процент автофикшна в тексте. Многие истории в романе художественно переработаны. Более того, во время работы над книгой я специально общался с современными поповичами, расспрашивал их о жизни - и все это так или иначе преломилось в тексте. Были среди услышанного и истории чудесного спасения. При этом в книге нет прямолинейных чудес. То, что Луке удалось вырваться от Авеля, - уже настоящее чудо. В моей жизни тоже случались моменты, когда, казалось бы, беда была совсем рядом и вдруг в считанные минуты приходило спасение. Каждый раз задумываешься: что это было? Вот и Лука размышляет: может, дело в том, что за него молятся, или в чем-то еще. Мне кажется, именно через такие вопросительные знаки чудо передается вернее, чем через готовые, однозначные ответы.
В разговоре вы упомянули Юрия Казакова, над его биографией вы работали, отпустив "Поповича" к читателям. Какой ключ вы нашли к своему герою?
Сергей Шаргунов: Юрий Павлович Казаков - лучший отечественный новеллист, автор рассказов второй половины ХХ века. Мне было досадно, что он подзабыт, а судьба его почти неизвестна. Взявшись за эту книгу, я практически ничего о нем не знал, только любил его литературу. По мере работы передо мной предстала крайне важная эстетически и мировоззренчески личность - основоположник городской и деревенской прозы, человек, соединявший почвенность и свободомыслие, русскость и открытость миру. Через Казакова можно увидеть не только развилки прошлого, но и будущего.
За годы работы над этой книгой мне повезло исследовать горы рукописей, получить уникальные архивы из стольких рук, встретиться со столькими, кто его знал и кто поделился сокровенными воспоминаниями. И постранствовать - по казаковскому следу. От калужской деревни Марфино до архангельской Лопшеньги.
Потерянная проза, исповедальные дневники и пронзительные письма, забытая на полвека кинохроника, редчайшие аудиозаписи, сохранившие голос Юрия Павловича. Книга выйдет, дай Бог, осенью.