В Париже 1920-х жили 40-50 тыс. русских. Она не растворилась. Путь? Обычный. Сначала Петербург / Петроград - в холе и неге, Павловский женский институт (читай "Записки институтки" Чарской) - быть ей благородной девицей! "Лучшие ученицы из выпускных... ездили во дворец получать высшие награды из державных рук Государыни... Они вернулись восхищенные, умиленные лаской Августейших хозяев, и показывали покрытые бриллиантами шифры и золотые и серебряные медали" (Чарская).
Но не случилось! Ей 19 лет, и нагрянули красные. Какие делались тогда прыжки - на юг России! Они - в Гаграх. Жить там, перемочь все в "Земле детства", в "маленькой розовой даче" "Раковине" - так она называла свой дом. "Ракушки продвигались легкой стайкой вдоль розоватой полосы прибоя, поставив парус по теченью ветра, и, если лечь щекою на песок, на уровне игрушечной армады, покажется: идут на горизонте, в лилово-розовых закатных далях, огромные, в полнеба, корабли"! (Стихи здесь и ниже - М. Вега. Ночной корабль).
К тому же, кажется, там был князь. Ее первый муж? "Он встретил потерянных, нас (Мы думали; спас!)". О Муся, княгиня Нижарадзе, Ваше сиятельство! "Нам горы раскрыли косматые бурки, из складок ущелий мы видели в щели огромные звезды, игравшие в жмурки..." и т. п.
Впрочем, как она туманно объясняет, там были кинжалы, шакалы, обвалы, шквалы, рубиново-алый гранат и прочие предметы княжеского обихода вместе с горами, голодом и даже княжеским подарком напоследок - "прощальной кавказскою розой, - горячкою сыпнотифозной". Князь куда-то делся. Тифа не выдержал? Неизвестно. Она - переболела и очнулась вместе с отцом, офицером в отставке, в Константинополе, бегом от красных (детали биографии здесь и ниже - С. Соложенкина).
Жить в Золотом Роге? Кочевать по Истамбулу? Там "запах смолы янтарной" и "соль морей"! Там "плеск воскрылий"! "Господь, ты дал мне родиться, чтобы видеть чужое счастье. Паруса мои, лебеди, птицы, просмоленные снасти!". А счастье - свое?
Они уже в Париже (1920). Какое там счастье, ее герб - полынь! "Из глухих пустынь приползла полынь и цветет гербом над печальным лбом". А дом - кибиточка? "Улиточка, улиточка, бродячая кибиточка, не ты ли мне сестра? Туманом дни окутаны, и все дороги спутаны, пройденные вчера"!
Много котлов варилось в Париже! Она, Marya Princess Nizharadze, сочинила для парижских кабаков "Институтку"! "Я черная моль, я летучая мышь, вино и мужчины - моя атмосфера, приют эмигрантов - свободный Париж"! Хотя она ли? Один только раз было сказано в чужих мемуарах, что - она (Л. Лопато).
А могла быть чемпионкой! Княгиня Нижарадзе билась на Олимпийских играх (Париж, 1924) своей картиной "Мрачный теннис" (все у нее мрачное). У Олимпиад тогда была ветка искусства.
С кем была в Париже? Нет самого памятного - Михаила Ланга. В году 1913-м в Петербурге были танцы; 22 мая "в старом корпусе Морском на празднике". Ей почти 15 лет, ему - 19. "Летели фонари... алмазной цепью", "наш первый час... горел всю ночь, и мы остались в нем". Нет, не остались. Парижская газета провозгласила, что лейтенанта Ланга (бился за белых, Черноморский флот) больше на свете нет.
Есть еще кто-то? "Бабочку съел дракон". Что за дракон? Неизвестно. Может быть, вот этот: "В час, когда земля изнемогла смуглого родить тебе ребеночка, желтоглазого орла...". И еще: "Нет исхода древней женской ярости, не поднять тяжелых век. В рыжих косах близкой старости первый снег".1934 год. Ей было 36 лет, когда она это написала.
Как Вам жилось в Париже, княгиня? "Подслеповатое окно да комната в четыре метра - вот жизнь моя". Поэтессы должны быть мрачными. Ваш вечер? "Как стихи бессонный... окутан синью папирос"! Жаль, а гнездо? "В одной из тех глухих мансард, где сквозняки поют, как флейты".
А на самом деле, Ваше Сиятельство? Кафе, кофе, пьесы, сутолока из поэтов, публичные чтения! Бунин случайно стащил ее шапку, у него такая же! Это - событие! "Я грешная, злая, земная и бедная, но все-таки чья-то звезда"! Она бежала из Парижа в войну, потом вернулась. Наверное, стареть вместе с русской публикой!
Нет, не стареть! В 1950-е раздался звонок в дверь! Или нет - они столкнулись в кондитерской! А может быть, сыщики ее нашли? Так или иначе, к ней приплыл однажды Михаил Ланг, не утонул, не исчез и не погиб, все извещенья были ложь! И увез во Флориду, которую она возненавидела! В белый домик, где в ванне бродил большой паук. "Напустив в ванну воды, я собралась влезать, но в воде уже купался черный толстый паук, величиной с чайное блюдце". (М. Ланг - С. Соложенкиной, 15.05.1973).
Так замкнулся первый круг. Ему за 60, ей 55+; теперь она - Мария Ланг, а танцам в Морском корпусе 40+ лет! Вы уже прослезились? Звала его Крылатым - и затащила обратно в Европу, в Берн. Там был их дом, розовый сад, "город - лес", 10 лет "с розовыми туманами и колоколами", их Дом Покоя, "бернский скит".
"Я живу в хрустальной башне, для меня ее он строил, в этой башне день вчерашний убаюкал, успокоил... Злые призраки толпятся за высокою постройкой. Ей не сдаться. Ей остаться одинокою и стойкой. С каждым вечером бесстрашней в хрустале я засыпаю. Он все дальше строит башню, этажей не сосчитаю. Недоступную для стужи, недоступную для зноя, строит башню не снаружи, - изнутри, вдвоем со мною". Ей было 72, ему 77, когда она это написала.
А круг второй? Им хотелось вдвоем вернуться в Россию. Они очень хотели быть дома вдвоем. Но смогла она вернуться только одна, его уже не было, хотя он был с ней, всегда был с ней. "Я в одиночество вошла, в глубокий омут, какая тишь, какая мгла в пустыне комнат"!
Они метались последние его годы; документы (чтобы вернуться!) еле ползли; у них таяли деньги, им пришлось бросить дом, жить в "канареечной клетке"; он раз за разом был в руках хирургов, и - ушел. В 77 лет ее встречали в Петербурге (нет, в Ленинграде) на вокзале, машиной и розами (1975).
Неважно, чем она поступилась, чтобы вернуться домой. "Идут, идут под красным флагом живые рати свежих слов"! Неважно, что ей жить пришлось одной - в доме для старых актеров (змеюшник). Неважно, что в городе не было пробок для ванн, что пропали спички и нет сигарет, "кроме откуда-то вдруг народившихся болгарских... Будем закуривать о плиту"! (М. Ланг - С. Соложенкиной, 24.01.1977).
Но город, город! "Зима царит. Над сонной белизною фонарных лун литая ворожба. Мой Петербург! Бежит передо мною твоих оград чугунная резьба, струится снег, шурша фатой сквозною вдоль желтых стен, и с каждого столба метет пурга серебряные дани, взвивает вверх..." Как бы жить вечно? Как - только возвращаться или никогда не покидать!
Когда ей было 30, в Париже она просила нас, тех, кто будет жить потом, - ее не забыть. "Мне хочется молить кого-то сквозь века, сквозь солнце дальних дней, когда меня не будет. Ведь через триста лет, по-прежнему легка, весна придет к окну, и сонный дом разбудит, и белокурый луч заглянет в груды книг, старинные листы позолотив апрелем... О, через триста лет, - я вижу этот миг, - в шкафу мои стихи с их горечью и хмелем.
Кто будет их читать, пусть слышит голос мой, пусть волею мечты он разрешит задачу, и мертвая давно, я сделаюсь живой, такою, как сейчас, когда пишу и плачу. Пусть в музыке стихов, где снега и огня высокие тона поют, как в небе птицы, отыщет он не ритм, не звуки, а меня, и молодость мою, и темные ресницы.
Пусть я войду на миг весною в чей-то дом и улыбнусь в окно потерянной отчизне... Ведь я сейчас живу, как будут жить потом, и слышу четкий пульс моей поющей жизни".
Пусть никто не забудет и нас, а мы не забудем ее. Любить и возвращаться, даже через полвека. Да пусть хоть через сто лет. Пусть кругами, пусть в самую сумеречную жизнь - так должно быть. Стоит лишь пожелать со всей силой. Вернуться и любить.