Театр при Госплане
Теперь многие считают всех, кто успешно работал при Советах, людьми официальными. Как вам эта идея?
Константин Райкин: Папа не был диссидентом, и ему позволяли работать. Но жизнь его не была благополучной. Он был борец с собственным недугом, сильный, волевой человек, и разочаровывал тех, кто надеялись в жизни увидеть продолжение того, что видели на сцене.
По закону "комик в жизни мрачен"?
Константин Райкин: Даже в его самых смешных миниатюрах был лиризм - для меня отец очень поэтичный артист. За смешными монстрами виделась фигура доброго и вдохновенного человека. И спектакли вызывали не только хохот, там были вторые и третьи планы. После них хотелось жить - такой там заложен колоссальный позитивный заряд. Это в нем самом было! Хотя человеку умному и глубокому оптимизм всегда дается нелегко.
А он был оптимистом? По жизни?
Константин Райкин: Да. Только оптимистом невеселым. Этот оптимизм был выстрадан.
Но с чем этот оптимизм связан? Во что Райкин верил?
Константин Райкин: Знаете, он все-таки был дитя своего времени. Да, он кое-что понимал про Сталина, кое-чего мне до времени не говорил, щадя мое детское сознание. Я рос очень советским ребенком, был завинчен на все идеологические гайки. Истово верил, что отличной учебой могу помочь своей стране, - и учился хорошо. И этим обязан родителям, это они внедрили в меня такую идею.
И соответственно идею об искусстве, которое может менять жизнь к лучшему?
Константин Райкин: Эта идея была так близка отцу, что он невероятно себя ограничивал. Мог бы играть совсем другое - но ограничил себя даже в своем жанре, фактически стал театром при Госплане. Говорил исключительно о конкретных делах государства, и только его огромное дарование позволяло все это поднять до уровня искусства. Я спрашивал, почему он отказался от своих замечательных лирических, музыкальных номеров. Он отвечал: потому что от меня люди ждут другого. И на сцене занимался вопросами экономики и городского хозяйства.
Он ошибался?
Константин Райкин: С моей точки зрения - да. Хотя он точно нашел свое место в сознании народа, занял очень важную нишу, которая далась ему с боем. Потому что тогда не все разрешали. Но сочли так: пусть Райкин будет клапаном для выпускания пара.
Добрый зритель в девятом ряду
Так ли он был неправ? Заменить Райкина как личность невозможно. Но ведь и функция, которую он выполнял, ушла вместе с ним. Ее больше нет - это правильно?
Константин Райкин: Правильно. Да, он сделал блиц-сатиру искусством, там есть шедевры. Но посмотрите, чем он занимался, какие слова был вынужден произносить! С каких ничтожных площадок взметывал в космос!
Он сам был инициатором этого направления? Определял темы и заказывал тексты?
Константин Райкин: Да. Он искренне думал, что может помочь стране решить то или иную проблему. В одной из его песенок есть такие слова: "...Может, Гамлета или Отелло я бы с большей охотой сыграл / Или, скажем, читал бы сонеты, тихо жил бы со всеми в ладу, / Только как же посмотрит на это добрый зритель в девятом ряду!". Я его спрашивал: "Папа, а ты что, считаешь, что играть Гамлета - значит жить со всеми в ладу?". Он отвечал: "Если зритель увидит меня в Шекспире или Мольере - он мне этого не простит". Тут он был прав: от него ждали социально и политически острых высказываний. А в гриме Тартюфа он бы сразу перестал отвечать ожиданиям публики.
Если бы он пошел другим путем, играл Мольера и Шекспира, он потерял бы свою уникальность?
Константин Райкин: В какой-то степени да. Хотя Мольера он мог бы играть замечательно.
Тогда - что мы потеряли оттого, что он выбрал такой путь?
Константин Райкин: Мы потеряли великого артиста драмы. В принципе он правильно избрал себе путь - потому что стал явлением не только художественной, но и общественной жизни. Другое дело, что со временем одно стало вытеснять другое, и тексты, которые он должен был произносить в последние годы, годились для партийного постановления, но не для сцены.
Он это сознавал?
Константин Райкин: Боюсь, нет. А любовь зрителей была столь велика, что от него могли слушать все что угодно. Он в эти слова так искренне верил и так все делал художественно, что текст оказывался смешнее, трогательнее, пронзительнее. Если говоришь о шпунтах и гайках - трудно стучаться в сердце.
Мне кажется, публика воспринимала Райкина как отдел писем, куда можно обращаться со своими нуждами.
Константин Райкин: Так и было. Но я думал: на что ему приходится тратить свой талант!
Это была сознательная жертва - или он не испытывал потребности играть что-то иное?
Константин Райкин: Нет, не испытывал, это не для него драма, а для нас. Он был очень увлечен тем, что делает, и не ощущал это как потерю. Но что это за тема, которая через год перестает существовать? Ну, вышло глупое постановление - и он боролся за то, чтобы это постановление изжить. Потом постановление исчезало, и...
Оно исчезало как реакция на миниатюру? "Газета выступила - что сделано?"
Константин Райкин: Бывало и так. Но у искусства более высокие задачи. А он был человеком интуитивным, мудрым не в словах, а в поступках. Когда он начинал анализировать, облекать интуицию в слова, меня это иногда разочаровывало. Мама умела это гораздо лучше - формулировать то, что он чувствовал.
Райкина любил, кажется, весь народ. Скажите, кто Райкина ненавидел?
Константин Райкин: О, у нас хранится огромная пачка писем злобных, откровенно антисемитских. Кроме того, его ненавидели ленинградские власти. Они считали его антисоветчиком и злопыхателем.
А что, московские власти относились лучше?
Константин Райкин: Конечно. Хорошо относился Брежнев - они были знакомы, когда Брежнев еще правил в Днепропетровске. А потом, уже генсеком, приглашал переехать в Москву, обещал дать здание для театра.
С кем дружил Аркадий Исаакович? Кто бывал в доме?
Константин Райкин: Дружил с Михоэлсом, чтил Товстоногова и с большим интересом всегда с ним общался. Близким человеком был Лев Абрамович Кассиль. Дружил с Утесовым, у нас в гостях бывали Жан-Луи Барро, Марсель Марсо, Арагон, Пристли. Но это все единичные визиты. Родители тяжело работали, папа уставал, день был на день похож. Застолью, веселью просто не было места.
Он не был открытым человеком?
Константин Райкин: Нет, он был закрыт.
Его жанр, я бы сказал, чисто внутреннего значения. Райкина знали за границей?
Константин Райкин: Не слишком. Хотя были замечательные статьи, и двухсерийный фильм был снят на Би-би-си. У нас его не купили.
А как языковой барьер? Вы сказали: он учил языки?
Константин Райкин: Он не учил языки в буквальном смысле. Не зная языков, он выступал на десяти языках мира, выучивая текст наизусть.
Но это же исключало всякую импровизацию!
Константин Райкин: Вопрос в том, что называть импровизацией. Для него это не изменение текста или рисунка мизансцен. Это самочувствие, которое позволяет каждый раз все делать заново. Вот партнер чуть сменил интонацию - и он сразу реагирует. Он был очень живой партнер.
За границей многие из его миниатюр были бы непонятны.
Константин Райкин: Он выбирал такое, что могло оказаться там близким. В Англии у него две миниатюры даже запретили. Ему сказали: мы что, не понимаем, что это вы про нас?
Он там тоже боятся сатиры? Мы-то думали, запреты - чисто советское свойство.
Константин Райкин: Это международное свойство.
Его приговорили дважды
Принято считать, что карьеры многих известных людей впрямую связаны с Райкиным. Начиная с Жванецкого. Он их искал или они сами к нему стекались?
Константин Райкин: Ему писали многие, несли свои тексты. Думаю, и с Жванецким так было. На гастролях в Одессе появился молодой человек, что-то показал с помощью Ромы и Вити (Карцева и Ильченко) - видимо, как-то так. Он был очень чуток к талантам.
Он вмешивался в эти тексты?
Константин Райкин: Ох, вмешивался! Часто обидно для авторов. Более того, иногда он авторов смешивал, забывая про авторское самолюбие. И я понимаю Мишу (Жванецкого), который обижался. С папой было непросто. Очень. Поработав с ним шесть лет, я это ощутил на своей шкуре. Любой другой на моем месте просто сломал бы жизнь свою. Я-то еще пользовался какими-то степенями свободы, мог сказать: папа, ты что, с ума сошел? Ты что, забыл? Потому что он мог увлечься - и тут же переувлечься, и забыть про человека, который уже всю жизнь перестроил, ведь папа пообещал ему золотые горы. Но через день с трудом его узнал, забыл все, что говорил. Не потому, что он такой коварный, а просто был уже другим увлечен. Так и со мной: я к папе пришел уже очень успешным артистом театра "Современник" - в какой-то момент понял, что должен заниматься другим делом, осуществить идею театра, которого пока нет в природе. Мне его хотелось создать своими руками. И я понял, что могу это сделать на территории отца. Если с ним договорюсь.
И я с ним договорился. Что уйду из "Современника", приведу артистов и начну с ними делать дело. Все это он с большим вниманием выслушал, и мы заключили соглашение. Но через неделю, когда я заговорил с ним о новом спектакле, он спросил: "Каком спектакле? А зачем он нашему театру? Это я буду делать спектакль, а ты в нем играть!". Любой на моем месте схватил бы инфаркт. Я стал ему снова объяснять: мы же договорились, я только на этих условиях ушел из "Современника"! Я это говорил еще раз тридцать. Потому что он то и дело спрашивал: а это кто такие? - Артисты, отвечаю. - Зачем? - Будем делать спектакль. - Какой спектакль?
И это было не возрастное?
Константин Райкин: Это к возрасту не имело отношения. Это был характер. Он мог искренне увлечься артистом и уже через пару дней не знал, что с ним делать. Почему ушли Карцев, Ильченко, Жванецкий? Я не посвящен в подробности, но понимаю: ушли они правильно. Человеку, который претендовал на собственный голос, рядом с ним было невозможно. Ведь и я у него не играл, а подыгрывал. Его театр был отцентрован на него, там не могло быть двух центров.
Каким он был отцом?
Константин Райкин: Очень хорошим. Вообще у нас была замечательная семья. И всегда существовала под знаком любви друг к другу. Хотя отцовством как таковым он занимался мало. Родители нас воспитывали своим примером, а не нотациями. Но папа умел быть страшным. Работники театра помнят его тихий голос, который приводил в дрожь. И когда я теперь ору, они мне это вспоминают: ор действует куда меньше. Он очень умел сгустить атмосферу. Со мной таким тихим голосом он говорил два раза в жизни - ничего страшнее я не могу вспомнить.
Он трудно уходил со сцены.
Константин Райкин: Он без нее не мог. Как-то из больницы написал, что видимо, ему не придется больше не выйти на сцену. Очень трагическое письмо. Ему правда тяжело жилось - жить легко не давало здоровье. Его дважды приговаривали к смерти - в 12 и 26 лет. Он лежал в больнице и слышал, как дежурная сестра говорила по телефону: ой, придите кто-нибудь, у меня тут больной кончается! И эта печать ожидания близкого конца всегда в нем ощущалась. От этого седая прядь. А не от желания быть красивым.
Но это была красивая прядь.
Константин Райкин: Красивая. Настоящая красота должна быть намолена, выстрадана, ее нужно заслужить.