Пернатые соседи
Есть такая птица - сойка. Ангел, приставленный к ее раскраске, подошел к делу с любовью. Крылья бледно-охристые, то с рыжинкой, то с примесью розового, предплечья с лазурью, черный хохолок. А усы‑то, усы!
Красавица-птица. Любит жить около человека, при случае стащит что‑то вкусненькое - кусочек лежалого сала или рыбью голову - и спрячет на черный день. В ту зиму, о которой пойдет речь, возле нашего дома жили две сойки. А в сенях лежали пельмени - промерзали. И вот замечаем, что с краю начали они понемногу убывать…
Сверху у наружных дверей обнаружилась щель в ширину ладони - этим и воспользовались хитроумные соседки. Удалось застать сойку прямо на месте преступления - с добычей в клюве. Пришлось убрать пельмени подальше.
На другой день видим: на ветвях ближней ивы сидят две сойки и оживленно обсуждают ситуацию. Надо сказать, голоса у них не из приятных - потрескивают, пощелкивают, посвистывают, кого хочешь передразнят, да хоть кошку.
Воображаем их диалог: "Надо же, спрятали! А какие вкусные были!" - "И не говори! И в клюв взять ловко, и лететь нетяжело. Я как‑то сало несла - все норовит выскользнуть, а эти‑то мяконькие, шесть штук в дупло натаскала". - "Как бы узнать, куда убрали?"
А вот клесты нас радуют - особенно в годы, урожайные на еловые шишки. Цветовая гамма зимней тайги - серо-бело-буро-темно-зеленая, для глаз нерадостная, особенно в хмурые дни. А прилетят клесты, деревья сразу расцветают от красненьких грудок, как от наливных яблочек.
Снегири, конечно, будут еще ярче и алее, но их немного, и долго они на кордоне не гостят. Клестов же иногда так много, что стаи их на льду у воды кажутся единым организмом, когда они все разом взмывают и рассаживаются на ближних деревьях.
Как это бывает у всех, кто питается растениями, клесты неравнодушны к соли. В самые клестовые зимы своими крючковатыми, комичными из-за этой кривизны клювами они истачивали доски, пропитанные солью, до облика абстрактных скульптур с замысловатыми прорезями и фигурными кромками. Одна такая художественно обработанная деревяшка долго украшала наши сени...
Кот, похоже, любил клестовые налеты. Абсолютно черный, он ложился у помойки и замирал, являя собой настоящую головешку. Птахи снижали осторожность и тут же оказывались в цепких когтях у Мавра!
Норки тоже не упускали возможность полакомиться клестами. Не раз видели мы, как зверек из своего укрывища быстрым броском влетал на кромку льда и хватал из стаи замечтавшуюся птицу. Нам же они скрашивали мрачноватость зимней пармы своей жизнерадостностью - и яркостью окраски, и щебетком, пусть не соловьиным. В урожайные на шишки годы клесты живали у нас и летом, не выделяясь уже на общем многоптичье.
Своей безунывностью радовала нас зимой еще одна птаха - оляпка. Представьте: январь, мороз за минус тридцать, сугробы - больше метра, просто белое безмолвие, как у Джека Лондона. На реке Лыпье напротив нашей избы - незамерзающая полоска метров в пять, и кто‑то там плещется в ледяной быстротекущей воде, весело пощебетывая, то вскакивая на кромку льда, то перелетая с места на место, с берега на берег. Это она, наша зимняя соседушка, оляпка.
Юкагиры пришивают ее перышки к одеянью грудных детей. Магия, однако. Птичка-невеличка, кубышка эдакая, черная, с белым передничком - симпатяга, одним словом. Как только повеет весной, улетает к истокам горных речек, где похолоднее. Скажет нам: "Что‑то жарковато у вас, ребята, становится", - и улетит.
Редко, но навещают нас и во́роны. Пролетят неспешно парой, голосами, похожими на удары гонга, напомнят о тщете всего мирского и, черные, как монахи-пилигримы, растают вдали…
Еще про кедровок надо сказать. От них, правда, душевного всплеска не бывает: в стаи не сбиваются, веселым голосом и яркой окраской не радуют. Но когда видишь их копанки, где орешки про запас прячут, думаешь с благодарностью: "Давайте, давайте, заселяйте березняки кедром! Как раз к моим праправнукам поднимутся…"
Кстати, вспомнил сюжетец из далекого прошлого. Жили мы тогда в Туруханской тайге. Как‑то осенью набил я кедровых шишек, развесил в сетчатых мешках на чердаке: и мыши не достанут, и ветерок обдувает. Развесил, сказал Голубке, а сам в тайгу отправился. Время идет, Голубка про шишки и думать забыла, хотя стала замечать: что‑то кедровки часто на чердак сигают. Вернулся я, захотел орешков полузгать, да где там - все мешки пустые, а под ними горки шелухи…
Да, молодые мы были, глупые. Но счастливые.
Соболь и другие
Соболь для наших мест - зверек вполне рядовой. Лет сорок-пятьдесят назад, когда пушное платье было в дефиците, соболя сильно поубавили. Его ловили и стреляли даже подростки и бабы. Еще бы! Пара соболей на шапку стоили месячного жалованья хорошего рабочего.
Сейчас, когда пушная лихорадка поутихла, зверек размножился. Бывали годы, когда нашествие его потрясало. В самую соболиную зиму в полях у кордона мы видели аж трех соболей сразу. Зверьки залезали к нам на склад и грызли сушки! Сам видел, как соболь тащил в ближний лесок здоровый кусок засохшего сухого молока. Судя по числу, это были не местные соболи, а так называемые ходовые или проходные. Бывает, и белки, и лемминги во множестве собираются в подвижные массы и переселяются в новые места. Не знаю, что их гонит: катастрофа или поиск пропитания.
Как‑то сообщили с кордонов Мойва и Лиственничный - а это двадцать километров от нас на юг и юго-восток, - что надвигается тьма леммингов. О границах такого очага биодинамики судить трудно, но юго-западный его край я примерно отметил: километра четыре от кордона на водоразделы Лыпьи и истоков Сухой Вишеры. Весь снег был испещрен соболиными следами. Для восточносибирских охотников такой ход соболя был подарком, таежники успевали сделать три-четыре плана. Ничего, что шкурки у "ходового" похуже, зато его много, а за местным привередой еще побегай - сперва с собакой походи, ноги поломай, потом с капканами, с кулёмками (ловушка для зверей. - Прим. редакции) поколдуй, приманки поменяй…
Нет, что ни говори, "ходовой" - дар божий! Да, размножился соболь. А ведь в его обычном рационе в числе прочего - боровая птица: рябчик, тетерев, реже глухарь. Поперву, когда мы только здесь обосновались, представляли, что уж черной‑то птицы будет много. Тетеревиные стации в достатке: старовозрастные березняки с развесистыми деревьями, молодые березнячки на гарях, ягодники ближе к горам. А охотников - близко к нулю. Зимой, когда сидящих на ветвях косачей или рябчиков видно издалека, тут вообще безлюдье. И тем не менее обилия боровой дичи нет. Аборигены же вспоминали, что во времена бабы Симы (Серафима Собянина, жила на кордоне Лыпья в прежние годы. - Прим. редакции) птицы было много.
Долго привязывался я к орнитологам, доискиваясь причин такого малоптичья. В конце концов понял, что поголовье птиц зависит от того, какая весна, сухая или сырая, холодная или теплая, и от наличия врагов. Об обилии куньих я уже говорил, но есть еще ворона. Вообще‑то простая серая ворона в ненаселенной тайге не живет, вернее, не жила, но сейчас, когда по льдам и разводьям поплыли-помчались посудины на воздушной подушке с аэровинтами и глиссерные лодки, забираясь в самую глушь и оставляя на стоянках кучи рыбьей требухи, серые вороны как‑то прознали про это. Кроме куч отбросов они любят лакомиться птичьими яйцами, новорожденными зайчатами, птенцами-пуховичками, да и слетка при случае съедят. А у них серьезных врагов не наблюдается.
Живал у нас крупный черный коршун, но и тот ни разу не был замечен в нападении на ворон. Наоборот, это они его кучей гоняли от своих гнезд. Однажды довелось мне видеть настоящую птичью драму - ворона таскала яйца у сидящей на них тетерки! А сколько таких драм в бескрайней тайге нам неведомы…
Наши эксперименты
Сегодня ветром качает кабель радиоантенны на новой металлической мачте, отчего он звонко-ритмично постукивает. Когда у нас была деревянная - еловая - мачта, ее постоянно долбили дятлы. По всей длине шла трещина, через которую дожди нагоняли внутрь воду, и там развелась разная насекомая скотинка. Ну, вот дятлы и устраивали ревизию, пробивая целые скважины и пробираясь клювами вглубь. Щели становились все глубже, а мачта все старее. Если дятел устраивал налет, когда кто-то из нас был дома, мы стучали по мачте, прогоняя его. А когда нас не было, бедному шесту приходилось туго…
Упомянуть дятла и промолчать о его барабанной дроби - грех. В конце февраля - начале марта их носатые головы воспламеняют половые гормоны. В ясное морозное утро только выйдешь из дома - понеслось! То в одной стороне, то в другой, то в третьей… Звонко и чуть глуше: "Трр-р-р! Трр-р-р!" Видно, вопрос создания семьи встал ребром. "Трр-р-р! Где ты, моя принцесса?" - барабанят дятлы по какой-нибудь лесине, будя от сна заснеженную тайгу. Первая в году песня любви. Дай бог, доживем до весны…
Помню, в вятской тайге совсем близко от нашей избушки стояла высокая старая ива. Высоко в дупле, где ствол раздваивался, пестрые дятлы вывели птенцов, и вся их жизнь проходила у нас на глазах: прилеты, улеты, суета с кормлением. Детки подрастали, копошились, высовывались…
А у нас был кот Рыжик, враг мышей. И вот как-то стал он карабкаться по шершавому стволу. Тут и началось зрелище: кот запустил в дупло лапу, а дятлята, не будь дураки, ну долбить по ней! Кот на другой лапе висит и потому помочь себе не может. А тут еще возмущенные их родители долбят его с подлета по рыжей голове! Увидев нас, кот заорал. Алевтина стала уговаривать его спуститься. Если без глаз не останется, хорошо… В конце концов кот спускается, и все успокаиваются.
Заговорил о Рыжике и вспомнил еще случай. Рядом с избушкой мы держали погребок, и, уезжая как-то в предзимье, оставили там трехлитровую банку растительного масла. Закрыли ее полиэтиленовой крышкой, а сверху пустой консервной банкой. Так вот, мыши эту жестянку столкнули, крышку прогрызли и повели себя, как красногвардейцы в винном подвале, - прыгали внутрь на зовущий аромат масла и тонули…
В апреле мы вернулись. Вместе с котом. Залезли в погреб и нашли там три литра… мышей в масле! Вывалил я их на землю и позвал Рыжика. Двое суток кот ел этот деликатес, даже спал рядом. А когда съел, долго нюхал благодатное место.
Когда-то давно выполняли мы одну научную работу. В двух разных местах вырыли канавки длиной метров в десять, а шириной со штыковую лопату. Вровень с дном вкопали глубокие банки, чтобы мелкие животные, которые попадутся, не могли оттуда выскочить. Два раза в сутки я доставал землероек, лягушек и ящериц, аккуратно записывая на бирке время и место. Все трофеи помещал в бутыли с формалином и с оказией отправлял в научный отдел заповедника.
Другой заботой было поймать соболя живьем и сохранять его до появления научных сотрудников. При помощи ловушки я изловил зверька и принес домой. Принести-то принес, а вот где его держать в мороз? Поставил в сенях пожарную бочку на двести литров, но ведь она железная - остынет… Натолкал внутрь сухого мха, который держал в дровянике на случай законопатить чего. Соболь в это время раздирал зубами стойки в клетке-переноске, мечтая вырваться на свободу.
Ну вот, бочка со мхом готова. Нашел железный лист: "Давай, Голубка, держи крышку. Как только соболя вытряхну, закрывай!" Уф-ф! Теперь новая забота - чем и как нашего нёхиса кормить. Как раз той зимой стояла у нас ловушка на налимов, стала Алевтина их приносить и в бочку бросать, кормачом работать. А соболь не ест, воротит рыло. Пришлось ему зайца добывать…
Потом приехали научники, посадили Собу - так мы соболя назвали - в огромный короб и давай снимать во всех ракурсах, пока он не сбежал. Наверное, надолго запомнил свой плен и фотосессию. Может, даже детям рассказал…
Подготовили к публикации Людмила Радзиевская, Александр Емельяненков.
Все материалы цикла "Письма из заповедника: день за днем" - в разделе "НАУКА" по ссылке. В качестве иллюстраций частично использованы видовые фото с официального сайта заповедника "Вишерский".