11 ноября 2018 г. 20:30

Дорогие мои...

Проект "Родины", посвященный 100-летию окончания Первой мировой войны
11 ноября - 100 лет окончанию Первой мировой войны. Войны, о которой в послереволюционной России вспоминать было не принято, память о ней старательно стиралась. Но "та" война осталась на фотографиях в семейных альбомах, в письмах... Присылайте фотографии и письма ваших родственников времен Первой мировой, и свои истории о них на rodinainfo@rg.ru. Мы обязательно будем их публиковать. Чтобы помнили.

"Прадеда Михаила призвали с братом. Вернулся только Захар"

Евгений Михайлов сохранил большой архив, который многое рассказывает о судьбе его прадеда:

Михаил Елисеевич Ефимов - гренадер 9-го Сибирского гренадерского полка. Он погиб на Первой мировой...

Михаил (справа) и Захар Ефимовы перед уходом на войну. / из семейного архива

Деды и прадеды мои - потомки стрельцов и пушкарей форпоста Кушайлы, основанного на берегу Иртыша в XVIII-м веке.

До сих пор в тех местах много Стрельцовых, Стрельниковых и Пушкаревых (девичья фамилия моей бабушки).

Как и далеким предкам, моим деду и прадеду досталась нелегкая солдатская доля. Прадеда призвали сразу после начала войны, в августе 1914-го. Это можно установить точно по расчетной книжке на получение пособия на трех детей моей прабабушкой.

Расчетная книжка Ирины Ефимовой. / из семейного архива

Прадеда Михаила призвали вместе с братом - Захаром Елисеевичем. Он прошел всю войну и вернулся. А прадед погиб в последние дни одной из самых кровавых (80 тысяч убитых и раненых) операций - Барановичской. Сохранилась похоронка: "По имеющимся сведениям значится убитым 24 июня 1916 года гренадер 9 Грен. Сибирского полка Михаил Елисеевич Ефимов, уроженец Тобольской губ., Тюкалинского уезда, Сорчанской волости, села Сорчанского".

Похоронка на Михаила Ефимова. / из семейного архива

Это было в июле 1916-го у местечка Цырин на территории Белоруссии.

Год назад мы с семьей посетили место, где погиб прадед - спасибо за помощь белорусским друзьям, душой болеющим за нашу общую историю.

Евгений Михайлов с семьей в Белоруссии, где погиб его прадед. / из семейного архива

А на этом фото справа от прабабушки - мой дед, Ефимов Иван Михайлович.

Иван Ефимов (справа) с мамой.

Ему предстоит в составе 5-й гвардейской Сталинградской артиллерийской дивизии дойти до Праги и получить медаль "За отвагу" 7 мая 1945-го. Но это уже совсем другая история. И другая война...

"...А почерк, говорят, был каллиграфический"

Константин Соромотин из Екатеринбурга прислал фотографию прадеда - участника Первой мировой:

Мой прадед, Механошин Владимир Васильевич, родился в 1898-м в Миассе.

На фронте был писарем - на военной фотографии он сидит справа. Почерк, рассказывают, был каллиграфическим! На передовой был контужен и в 1916-м комиссован.

Владимир Механошин (сидит справа). / из семейного архива

Прадеда уже после революции просили писать письма Михаилу Калинину, которого, как известно, называли всесоюзным старостой. Так что переписка была на нем. Позже помогал академику Терентию Мальцеву в его переписке с разными организациями. Мальцев - двоюродный брат прадедовой жены, моей прабабушки.

Терентий Семенович тоже служил в царской армии, три года провел в немецком плену. После возвращения стал новатором сельского хозяйства - в 1960-х в его родном селе Мальцево проходило совещание по вопросам сельского хозяйства, на которое приезжал Хрущев.

Ну, а мой прадед Владимир Механошин был заядлым охотником и книголюбом. Обожал читать Некрасова.

Последний свой день, как рассказывает моя мама, прадед начал с бритья, затем вымылся, надел чистое белье, предупредил внучку (мою маму), чтобы зашла к нему через час. Она все сделала, как просил дед. Когда зашла, он уже отошел в мир иной. Прадеду было 77 лет.

"Сражался. Пленен. Бежал. Лишен избирательных прав"

Нина Александровна Комарских (Клычкова) несколько лет собирала информацию о своем деде, который в 1915-м попал в плен, в 1918-м бежал и вернулся домой, после чего был лишен избирательных прав.

Мой дед, Лев Андреевич Клычков, из деревни Дмитриевка Долговской волости Челябинского уезда. Родился в 1883-м. На военной фотографии 1914 года он сидит слева.

 Рядовой Лев Клычков (сидит слева) в 1914 году. / из семейного архива

В армию деда призвали в чине рядового 52-го Сибирского стрелкового полка, тогда же он оказался на фронте (Варшавское направление). В 1915 году попал в немецкий плен, в  1918-м смог бежать. Дед вернулся домой... и был лишен избирательных прав, как и другие члены семьи.

Эти данные мне удалось получить, благодаря Андрею Любимову, который нашел их в Челябинском областном архиве. А вообще в результате моих пятилетних поисков нашлась и карточка военнопленного. Помогли в "Центре хранения страхового фонда" в  Ялуторовске Тюменской области.

Дед умер в 1956-м в городе Шумихе Курганской области. У них с моей бабушкой Надеждой Ефимовной было пятеро детей...

"Родом из деревни Лимовая. Воевал в Первую и Вторую мировую..."

Елена Денисова из Москвы прислала фото прадеда - участника Первой и Второй мировых войн.

На этой фотографии справа - мой прадед, Горячих Александр Константинович. Он родился в 1895 году, воевал и в Первую мировую, и во Вторую. Это постановочное фото сделано в Петрограде, в фотоателье Янковского.

Александр Горячих (справа) с сослуживцами. / из семейного архива

Сохранилось и такое фото:

Александр Горячих (слева). / из семейного архива

К сожалению, у меня нет информации о военной службе прадеда. В семейном архиве сохранилось лишь несколько старинных фотографий, которыми и делюсь.

Знаю, что прадед родом из деревни Лимовая, это Красненский район Липецкой области.

Там они жили с моей прабабушкой - Еленой Семеновной. На фотографии, которая в семейном архиве тоже сохранилась, она справа.

Елена Горячих (справа). / из семейного архива

В браке Александр Константинович и Елена Семеновна были более 50 лет, у них родилось 10 детей.

Прадедушки не стало в 1965-м, прабабушка прожила до 1981-го...

"Доктор с латинской фамилией сохранил прадеду руку"

Наш читатель Алексей Кутейников прислал фото и письмо прадеда, воевавшего на Первой мировой и получившего на ней ранение.

Мой прадед, Сиверцов (иногда писался Сиверцевым) Николай Петрович, родился в 1885 году в деревне Апраксин Бор Новгородского уезда (теперь Любанский район Ленинградской области).

На войне был ранен в руку (на фотографии видно, что держит он ее на подставке). Руку могли ампутировать, но доктор с латинской фамилией взялся ее сохранить. И сохранил!

Николай Сиверцов после ранения. / из семейного архива

В известных мне списках раненых по Новгородскому уезду фамилия Сиверцов отсутствует. После ранения какое-то время прадед находился в лазарете в Царском Селе, а потом, судя по фото, был на излечении в Финляндии.

Письмо Николая Сиверцова на обороте фото. / из семейного архива

Кстати, на фотографии фуражка не соответствует шинели. На обратной стороне карточки - подпись: "На добрую память дорогому шурину Василью Емельяновичу от зятя Николая Петрова Сиверцова. Финляндия. 1915 года 8 ноября" (очевидно, называясь зятем, Николай Сиверцов обращается к тестю, ошибочно называя того шурином (это брат жены) - прим. "Родины").

Умер Николай Сиверцов в середине 1940-х...

"На память и дружбу дорогим Коле и Паше"

Елена Божедомова из города Коряжма, что в Архангельской области, пишет, что у нее есть лишь крохи информации о родственнике, который Первую мировую, очевидно, встретил на Дальнем Востоке. 

Верно вы заметили, что о службе в императорской армии было не принято вспоминать. Опасно даже... В нашей семье сохранились фотографии того времени. К сожалению, из ныне живущих родственников уже никто не может рассказать о том, кто на них изображен. До нас дошли лишь короткие рассказы, которые "выуживали" у бабушек.

 Но об одном снимке мне известно - на нем дядя моей бабушки, Сухнёв Андрей Павлович. Его родители жили в деревне Пускино Котласского района Архангельской области. Мы не знаем, где и кем он служил. Остались только фотографии и подписи на них.

Андрей Сухнев на фото, сделанном в Варшаве. / из семейного архива

На этом фото, сделанном в Варшаве написано: "На память и дружбу дорогим Коле и Паше!" Дата - 14 июня, а год определить сложно.

На другом фото от 21 ноября 1915 года, которое сделано уже в Хабаровске, Андрей Сухнёв со своей супругой Софьей. Эту фотографию он отправил своей сестре Прасковье (Паше) и ее супругу Николаю Кривошапкину (им же была адресована подпись и на военном фото). Есть еще одна фотография из Хабаровска, датированная 21 апреля 1915 года.

Андрей Сухнёв был репрессирован в конце 1930-х. По какой причине, нам не известно. Как и то, что с ним стало.

Очень жаль, что мы мало знаем о своих предках, в том числе, об их службе во время Первой мировой. Спасибо, что поднимаете на страницах журнала эту тему, побуждаете людей вспоминать своих предков и рассказывать о них своим детям и внукам.

"Здесь война собирала обильную жатву"

Историей своего деда - Ефима Терешенкова - делится шефр-редактор "Родины" Игорь Коц.

"Недолговечные солдатские могилки втягивались в землю, хлипкие березовые кресты хилились и падали; беспризорные лошади, еле влачившие ноги, собирались к могильным холмикам - трава на них была выше и сочнее, - но не паслись, а только стояли, понурив головы, пока не подкашивались ноги. И тогда они ложились рядом с теми, кто, быть может, задавал им корм и любовно расчесывал гриву".

Это строчки моего деда Ефима Терешенкова, оттрубившего три года на Первой мировой войне. И рассказавшего об этом в книге "Встречи на дорогах", изданной почти полвека назад.

В детстве мне было не интересно ее читать. Да и узнавать хоть что-то про хищническую империалистическую бойню. Открыл "Встречи" совсем недавно. Зачитался. Вот несколько отрывков, разбитых мною на главки.

***

В полдень мобилизованных стали отправлять. Дальновидное начальство прикалывало жестяные крестики с надписью: "За веру, царя и отечество" Это облегчало работу жандармов выгонять нас из города, вырывать из объятий провожающих, усаживать на телеги.

Ефим Терешенков с женой Варварой. / из семейного архива

Нас на подводе было трое: я, учитель Седых, высокий сутулый человек, и Михаил Греков, добродушный парень. Казалось, нет ничего на свете, что могло бы вывести его из равновесия.

- Греков, ты кого же дома оставил?

- Известно, мать, отца, зазнобу...

- А как провожали?

- Перепились, передрались - отца родного не узнаешь.

Скоро проселочные дороги вывели нас на шоссе, обсаженное двумя рядами белоствольных берез. По шоссе сплошным потоком двигались кибитки беженцев. Мы вглядывались в серые лица, пытались заговорить, но люди молчали и отмахивались одним-двумя словами.

- Все горит... Всему конец...

Чем ближе к Рославлю, тем плотнее был табор, тем больше было костров. Особенно за Криволесьем - подлинное "переселение народов". Река народного горя была здесь широка и глубока. Беженцы теряли в пути родных и близких. Свежие могилки, особенно детские, виднелись то там, то здесь, маленькие холмики, недолговечные кресты с засохшими венками из полевых цветов.

***

Следующей ночью мы прибыли в Тулу. Утром нас остригли, сводили в баню и сразу же началось "воспитание воина".

Для решения этой нелегкой задачи в кадрах оставляли надежных унтер-офицеров, не жалевших ни своих, ни чужих сил, чтобы отличиться и самим не попасть на фронт.

Наш отделенный командир унтер-офицер Оглоблин, увидев нашу шеренгу, изобразил "неописуемый ужас":

- Матушка родимая! И зачем ты меня на свет народила? Они стоять не умеют! Да я с них семь шкур спущу, сорок потов выгоню, семь пар халдеев сокрушу...

Оглоблин, комбинируя предлоги и приставки, ругался виртуозно: по-русски, по-гречески, по-латыни (он был из духовного звания) и приводил в восторг и тех, кому доставалось.

Когда же узнал, что в его шеренге два учителя - будущие прапорщики, - он поставил нас перед строем:

- Люди добрые, покойная мама! Взгляните на них!.. Колесов, Семенов! Займитесь их благородиями. Стойка, выправка, втягивание в бег! Я научу их таблице умножения!.. Сколько будет семью семь?

Отвечать нужно было "полным ответом":

- Господин отделенный, вы изволили спросить, сколько будет семью семь? Сорок девять!

- Врешь! Пятьдесят!.. Больше, больше нежности!.. Я отучу вас думать!

- Минченко, что есть присяга?

- Господин отделенный, вы изволили спросить, что есть присяга? Присяга есть клятва, данная богом служить царю и наследнику престола перед крестом и святым евангелием от врагов внешних и внутренних...

Отделенный за ответом следил по Уставу.

- Не знаешь, скотина! Бег на месте, бегом! Арш!

- Пивнев, как титулуется полный генерал?

- Полный генерал титилуется...

- Как, скотина?

- Тутилуется...

- Что, мерзавец?

- Тютилуется...

- Болван, марш к печке и кричи ей сорок раз: ти-ту-лу-ет-ся!

***

Ночью прибыли в Николаев, погрузились на транспортное судно "Рион" и утром, минуя Очаков, вышли в море и взяли курс на Одессу.

Море видели впервые и смотрели на него со страхом. Белые гребни волн, как живые существа, то поднимались по пояс, то погружались в воду, то вновь подскакивали, точно силились разглядеть, кого им посылает земля...

Ночью выгрузились в Одессе, а на рассвете вышли в степь. Наш путь лежал на Аккерман, Кагул, в Румынию. Лиман перешли по льду, а дальше пошли по степи. Моросил дождь, перемешанный со снегом; к ногам приставали комья земли, точно не хотела она пускать детей своих на чужбину; шинели и вещевые мешки промокли, и шли мы, согнувшись под тяжестью нош и невеселых дум.

Солдаты перед отправкой на эвакуационный пункт.

Когда раздавался сигнал на отдых, мы как подкошенные валились на землю, готовые слиться с ней навсегда, чтобы только не двигаться дальше. Но проходили положенные десять минут, где-то впереди раздавался сигнал горниста, и серая стена людей неохотно вставала и двигалась дальше. Временами полог туч приподнимался, проглядывало солнце, отогревались степные дали, вставали курганы. Увы, не первые мы проходили по этой земле, многих и многое она видела, и вот теперь видит нас, бредущих к границе, к какой-то черте, у которой сталкиваются две людские волны...

***

Ночью мы пришли к немецкой колонии Харцизск. Хозяин-немец, грузный старик, отвел нам для ночлега утепленный сарай, и мы, не дождавшись обещанного обеда, уснули.

Ночь оказалась переломной: поутру с неба исчезли тучи, ярко засветило солнце; все было покрыто инеем: стены и крыши домов, заборы, деревья, каждая былинка. Мы высыпали из сарая во двор и радовались как дети. Хозяин угощал вином.

Нас поразила зажиточность немцев: двор был надежный, лошади упитанны, люди одеты во все добротное.

- А какому богу они молятся? - спросил Пивнев.

- Такому же, как и ты, - ответил Греков.

- Ври больше... Что же мы будем воевать с единоверцами?!

- Дурак ты, Пивнев!

Тут не выдержали и другие:

- А все-таки, на чьей стороне бог?

- Русские ему роднее...

- Темный вы народ, - упорствовал Греков, - серые... Мы идем воевать с немцами, а эти давно уже сообщили: "Идут лапотники, крошите их - все будет наше…"

Рассуждение Грекова вызвали смятение. В самом деле: почему здесь, у самой границы, не русский человек, а его исконный враг? Ответа мы не находили, и груз сомнений стал еще тяжелее.

***

По мере приближения к границе наше любопытство все возрастало: что же такое этот рубеж? Он представлялся нам то глубоким рвом, то высокою стеною, то широкой мертвой полосою. Но пришел миг, и каждый из нас одной ногой стоял на своей земле, другой - на румынской. Никакого рва, никакой стены, ничего страшного: ручейки бегут из одной страны в другую, ветер, не задерживаясь, перебегает границу, одна и та же тучка висит над нашей землей и румынской, жаворонки поют свои песни для тех и других...

Предвоенная фотография выпуска академии Генштаба.

А вот и люди. Они приветливо улыбаются, охотно берут наш хлеб, табак, сахар, угощают мамалыгой. Им так же, как и нам, чужда самая мысль о войне. Не могут эти руки, огрубевшие от работы, рушить то, что ими же создано; не могут эти люди топтать посевы, увечить сады, обижать женщин и детей. Нет, их заставляют делать это другие, те, кто не знает подлинной цены всему, что создано трудовыми руками.

Вот убогая церквушка. Заходим - те же иконы, тот же распятый Иисус, те же молитвы. Румыны не враги, мы пришли к ним как союзники, но они - другое царство, и они могут пойти на нас, их могут погнать, и они станут ломать и разрушать, убивать и калечить. Люди - что же они такое?..

В Румынии нас распределили: меня и Ваську в саперный батальон, его в дорожно-мостовую, меня в телеграфную роту, Грекова - на переднюю линию, в пехоту. Так наши пути и разошлись...

По Буковине колесо войны прокатилось дважды, но сила жизни была столь велика, что следы войны уже затянулись. Только на окраинах Черновиц земля была изрыта снарядами, лежали обломки зданий, зияли пробоины. У Залещиков на много десятин раскинулись свежие солдатские кладбища: кресты, кресты, стройными рядами, как батальоны на плацу.

Русские солдаты в захваченных окопах. / РИА Новости

Здесь война собирала обильную жатву и производила подсчет. Немецкое кладбище - площадь не окинуть взглядом: березовые кресты, на крестах жестяные треугольники, на жести номера - солдат обезличен и стал номером; на могилах русских надписи - кто такой, откуда родом, когда сложил голову. Пусть не придут сюда ни матери, ни жены, никто не оправит могилки, спасибо и на том, что не обезличили воина, подумали как о человеке.

Дальше - Галиция. Здесь особенно упорно молотила война своими цепами: земля утоптана, изрыта окопами и рвами, усеяна одинокими могилками и огромными кладбищами.

А над землею усердствовало солнце; в синеве млели облака, бесчисленными струйками сыпались песни жаворонков; бездомные аисты, как призраки, бродили по лугам - гнезда сгорели вместе с избами, на которых они лепились; земля молчала, она была покрыта прошлогодним бурьяном, точно серой солдатской шинелью, ей не хватало заботливых рук земледельца, чтобы нарядить посевами, - руки заняты были другим: одни держали винтовку, калечили и разрушали, другие готовили орудия разрушения, третьи неохотно создавали, не веря в долговечность своих сооружений. Война, война... Кому она понадобилась?

В Галиции мы застоялись. Как-то встретился мне Васька Резерв.

- Здравствуй, дружище! Все чинишь дороги? Чтоб война не споткнулась?..

- Поверишь, друг: иной раз хочется уткнуть топор в бревно, плюнуть и сказать: "Шабаш! Докуда будем возить на эту мельницу"? Сколько она перемолола? Неужели люди ничего умнее не придумают?

***

Между тем на фронт снова пришла осень, четвертая осень войны. Окопы оползали и превращались в зловонные лужи; винтовки и штыки покрывались ржавчиной; снабжение кончилось, фуражиры тщетно шарили по окрестностям - они возвращались ни с чем: по сторонам фронта все было съедено, и лошади стали падать. Офицеры, пряча погоны убегали, кто на юг к Корнилову, кто на время к себе в имение, кто в города, в свои квартиры.

Русские солдаты, погибшие на немецких проволочных заграждениях. / РИА Новости

Над опустевшими покинутыми полями войны висели свинцовые тучи. Казалось, все валится и гибнет. Артиллерия 44 и 46 корпусов была стянута к местечку Рожище, и тут начались "поток и разграбление": все, что могло пригодиться в несложном крестьянском хозяйстве: ремешки, веревки, хомуты, попоны, пошло в вещевые мешки пехотинцев; поезда, которые подавались к станции, набивались солдатами; на крышах вагонов, на подножках, в тамбурах, на буферах, на паровозе - везде были солдаты...

Куда вы, солдаты? Зачем? Что вы увидели впереди?

В это время в туманном Петрограде прогремел выстрел "Авроры", и все прояснилось:

- Вся власть Советам!

История повернула руль.

Имущество своего полка - 48-го инженерного - мы доставили в Гомель и здесь встретили приказ о демобилизации.